ГАРРИ НЕ ПОМНИЛ НИЧЕГО

На ужин дали миску перловки с мясом. И компот!
Сигелу не давала покоя мысль, что нечто подобное может произойти и с ним. Он поклялся, что никогда не пойдет по стопам разорившегося отца.
– Ты привела меня сюда, чтобы убить?!
В тот день Боски появился ровно в 9 часов, поздоровался с персоналом коротким кивком и сел во главе овального стола, рядом с телефоном. Он начал давать указания. Потом, примерно через 20 минут в дверях позади Боски появилась встревоженная Иэнта Питере, его секретарша. Она знала, что Боски не выносит, когда его прерывают. Обычно такие вторжения приводили его в ярость. «Звонит Майк», – сказала она. Боски прервал поток директив. «Я возьму трубку», – немедленно ответил он.
– И еще при вас упало на человека дерево. И еще – молния поразила людей в ясную погоду.
Ее мысли текли сквозь его мысли.
Гарри, конечно, испытывал мучительнейшие угрызения совести, когда вспоминал о Салли. И еще большие муки – когда виделся с ней. Она часто бывала в гостях у его матери и сестер. И что все четверо – Кристэлл, Энн, Сьюзен и Луиза – относились к Салли так, словно именно она и есть – законная жена Гарри. А та, другая, – его Гели! – что-то вроде содержанки.
Отто зашарил по телу, отыскивая и срывая цепочки.
Гели даже потренировалась с кухонным ножом и больно порезалась.
Он повернулся и побежал обратно, а Мойше с Димкой остались стоять, глядя ему вслед.
Гарри был уверен, что в случае неудачи они с Джеймсом погибнут первые.
Да, власть. Потому что теперь он – бог для своего отца, который сам всегда хотел быть его богом. И он может стать для отца дьяволом, если захочет. А он захочет, безусловно захочет, если тот не оставит свои гнусные штучки!
Почему войска Вермахта завязли в проклятой России, и войне никак не настанет конец?
Гораздо больше ее беспокоило то, что Гарри стал необщителен, порвал со всеми своими прежними друзьями и даже с невестой, милой девушкой Салли О’Рейли, которая так преданно ждала его возвращения… Это было очень, очень нехорошо с его стороны! Правда, Кристэлл не переставала надеяться, что в отношении Салли, Гарри еще одумается.
После общения с Манфредом Димка понимал немецкий почти так же хорошо, как свой родной язык. На самом деле не было никакого особенного различия в диалектах (Димка теперь его вообще не замечал), просто учительница немецкого в средней школе № 6 города Гомеля не правильно произносила слова.
О запросе в муровский архив Антон не забыл, но и отношения своего к странной идее Ильи не изменил: когда дело разваливается, самые странные предположения имеют право на жизнь, но на самом-то деле все это глупость несусветная, и сведения, которые сейчас перешлет недовольная майорша, поставят точку и на этой, явно ни к чему непригодной гипотезе.
И Раду отворил для нее свои вены.
Ну где же Мойше?
В очередной раз Димке повезло. В отличие от него, стоявшего столбом и хлопающего глазами, мальчик соображал поразительно быстро. Удивление лишь мельком скользнуло по его лицу, уже через мгновение сменившись непонятной бурной радостью.
– От пещерных медведей и саблезубых тигров?
«По мне, так все замечательно», – сделал одолжение Сигел, зная, что «замечательно» будет понято как поощрение к дальнейшей покупке акций SCA. За несколько дней Goldman купила еще 123 500 акций. В конечном итоге Waste Management перекрыла предложение цены Browning Ferris, антитрестовские проблемы были разрешены, и Goldman одержала одну из своих крупнейших арбитражных побед года, заработав многомиллионную прибыль.
Безжалостная неумолимая сила надвигалась так быстро, что это заметил даже конгресс США, который предложил ограничить возможность вычета процентов по бросовым облигациям из налогооблагаемой базы и провести публичные слушания по вопросу угрозы поглощения Unocal. Drexel, сравнительно наивная в мире политики, поспешно начала искать поддержку у законодателей и создала внутри себя комитет политических действий. Однако, несмотря на весь этот шум и риторику, Drexel и Милкен могли не опасаться, что в Вашингтоне в расцвете провозглашенного администрацией Рейгана курса на свободный рынок будут приняты постановления, противоречащие правительственной политике невмешательства в бизнес.
Они с Янушем посмотрели друг на друга и, хотя было так темно, что лиц не различить, они увидели друг друга, и друг в друге себя – как в зеркале.
– Лизе-Лотта уже не будет спать в этом гробу, – холодно ответил Курт.
«Я слышал о нем, – говорит один из персонажей книги. – Это Карнеги или Рокфеллер наших дней, не так ли?»
Айрени вкратце посвятил Drexel в условия предполагаемой сделки, и на следующее утро команда Drexel прибыла в лос-анджелесский офис Occidental для выработки заключения. План подразумевал слияние Occidental и Diamond Shamrock путем обмена акций по схеме «один к одному», означавшей, что Occidental получала за каждую свою акцию по одной акции Diamond Shamrock. Поскольку, согласно котировкам от 3 января, акции Occidental торговались на бирже по цене 26,75 долларов, a Diamond Shamrock – 17,75 долларов, акционеры Diamond Shamrock получали непредвиденный доход в размере 9 долларов за акцию. Из-за размывания капитала, вызванного дополнительной эмиссией акций, цена акций Occidental почти наверняка должна была упасть.
«Больше. Гораздо больше, – отвечает другой. – Ни Дженины, ни Лукасы, ни Блудхорны [так у Ладлэма], ни восходящие звезды из Детройта и с Уолл-стрит – никто не сравнится с Гвидероном. Он последний из исчезающих гигантов, поистине милостивый владыка промышленности и финансов… Полагаю, его жизненный путь можно назвать классической историей воплощения Американской мечты».
Стрекотали сверчки. Посвистывали ночные птицы. Что-то шуршало в траве… Слух Лизе-Лотты тоже удивительным образом обострился!
Сигел обнаружил, что наиболее эффективная тактика состоит в том, чтобы позволять Goldman предлагать свои услуги первой. В ее предложении, как правило, делался акцент на то, что в случае продажи компании-мишени Goldman поможет получить наилучшую цену. Потом наступала очередь Сигела. «Доверьтесь мне! – настаивал он. – Я сделаю все возможное, чтобы вы сохранили независимость. Вы нужны мне как будущий клиент». На самом деле большинство компаний в итоге продавалось, что происходило как из-за слабости позиций большей части мишеней поглощений, так и из-за того, что Сигелу и его фирме зачастую просто не хватало размаха, влиятельности и прославленного качества работы Goldman. Тем не менее доводы Сигела часто убеждали руководство мишеней в том, что его волнуют прежде всего их интересы, а не комиссионные проценты от продажи компании.
– Детали – самое главное, – пробормотал Вязников. – Я хотел, чтобы вы представили, как это происходило. Поверить невозможно без деталей.
Боски закончил свою речь и покинул сцену. Остальная часть церемонии прошла без него. Не остался он и на прием у университетской колокольни, где спикер актового дня по традиции встречается со студентами, членами их семей и преподавателями. Боски уехал, не поговорив ни с одним студентом.
Лизе-Лотта хихикнула. Несмотря на столь грустную тему для беседы, ей всегда бывало забавно вспоминать, как яростно протестовали свекровь и Эстер против того, что она постоянно читала малышу Михелю классику и ставила ему пластинки с записью классической музыки.
Гарри дремал с открытыми глазами и не услышал, как по главной аллее к крыльцу дома подъехал автомобиль. А должен был: неумолчный звон цикад все-таки не заглушил шелест колес по гравию и легкое урчание мотора! В их глуши автомобили были редкостью. А каждый приезд на машине – событием.
Ее лобик морщился, она покачивала головкой в глубоком раздумье… Она была так прелестна! Она казалась такой живой!
Его секретарша Кэти быстро отчиталась о поступивших звонках и начала отмечать те, на которые нужно было ответить в тот же день. Вдруг рядом с кабинетом Сигела прозвучала быстрая серия звонков тикера Доу-Джонса – сигнал о том, что будут объявлены важные новости.
В стенах замка было холодно и сыро. Дверь захлопнулась и отрезала Димку от теплого солнца и запахов леса, все равно как перенесла в другой мир – в старый запущенный склеп, где в каждом углу паутина, и с потолка падают капли. Нет, конечно, не было ни паутины, ни капель, даже пыли не было – так, чтобы на виду, но чувствовалось, что люди поселились здесь совсем недавно, и до той поры замок долгие годы был заброшен.
– Кто был тот, со змеиными глазами?
Ливайн помчался обратно в офис и пошел прямо к Гличеру, выглядя при этом так, будто его вот-вот хватит удар. Он сообщил, что в акциях Criton наблюдается необычное оживление, и добавил, что проведенный им «анализ информации с тикерной ленты» говорит о неизбежности предложения о приобретении контрольного пакета. Гличер отнесся к услышанному скептически. Никто в Lehman не слышал никаких разговоров об этом. Объем торговли данными акциями действительно несколько вырос, но не настолько, чтобы вызвать подобное подозрение. «Мы должны организовать защиту, – настаивал Ливайн. – Намечается предложение о приобретении». Гличер пожал плечами и велел ему связаться с Criton.
– Двенадцать, – вставил Антон. – Нет, теперь уже тринадцать.
29. Goldman, Sachs стояла горой за Роберта Фримена – своего партнера и начальника арбитражного отдела – даже тогда, когда появлялось все больше доказательств тому, что Фримен был участником широкомасштабного преступного сговора с Сигелом. В конечном счете Фримен признал себя виновным в одном преступлении. Это произошло после того как он признал, что Сигел дал ему ценную информацию о развитии событий в сделке с Beatrice, произнеся загадочную на первый взгляд фразу «У вашего кролика отличный нюх». Забавно, что сам Сигел об этом случае ничего не помнил.
– Не уверен, что это можно пить…
Мысль о том, как бы сбежать не покидала Димку ни на минуту во все время пути – в кузове грузовика, в товарном вагоне, в многочисленных перевалочных лагерях… но ни разу не выдалось подходящего момента. Пленных очень хорошо охраняли. Пару раз кто-то в отчаянии порывался бежать, но неизменно попадал под пулю.
– Когда я остался один, – произнес он вдруг, – Я все время молился, не переставая. Может помогло?
Следующие десять часов работали, что называется, на износ. Несмотря на протесты Гарри, ему вызвались помогать все: и Джеймс, и мальчики, и даже Гели. Работая, Гарри все время напряженно вслушивался в тишину коридора: что, если кто-нибудь из «штафирок» что-нибудь сделает не так, уронит мину или… Или станет жертвой вампира? В случае, если они умудрятся что-нибудь взорвать, он хотя бы услышит грохот. А если – вампир? Они же и днем могут бродить, в такой-то темноте… Не ясно, правда, может ли кто-нибудь из них выходить на дневной свет – или этой уникальной способностью обладал один лишь ныне покойный граф? К счастью, по окончанию работ выяснилось, что волновался Гарри зря. Джеймс и Димка все-таки умели обращаться со снарядами, а Гели и Мойше оказались ловкими и послушными исполнителями.
Взаимовыгодное сотрудничество Милкена с Соломоном становилось все более тесным. Вскоре Милкену понадобился сотрудник, который распоряжался бы счетами Соломона, и он нанял молодого сейлсмена из First Boston Террена Пейзера. В отличие от многих других в офисе, Пейзер был законченным «яппи» – одетый всегда с иголочки, подтянутый, тщеславный, он жил в Санта-Монике в роскошной квартире в кондоминиуме на побережье, обставленной мебелью с обивкой из черной кожи и оснащенной дорогой стереоаппаратурой. Пейзера порекомендовал Соломон, и тот, втеревшись в доверие к Милкену и явно став его «любимчиком», быстро восстановил против себя других сотрудников калифорнийского отделения. Милкен посадил Пейзера слева от себя за своим рабочим столом; Пейзер и Милкен любили обмениваться панибратским шлепком по ладони друг друга, когда кто-либо из них совершал удачную сделку.
Тогда Гели, осмелев, спросила, что же за тайна, что за преступление таится в прошлом Лизе-Лотты. На что Хельмут, помявшись, сказал, что сама Лизе-Лотта никакого преступления не совершила, но ее муж был очень-очень нехорошим человеком и из-за него Лизе-Лотта вместе со своим ребенком попала в тюрьму, и оставалась там долго, пока доктор Гисслер их не вызволил, и вот с тех пор Лизе-Лотта такая бледная, худая и грустная, и что Гели лучше никогда и ни с кем не поминать эту историю, а особенно в присутствии Лизе-Лотты, чтобы не огорчать ее еще больше.
Карьера Сигела успешно развивалась, чего нельзя было сказать о других областях его жизни. Дела у его отца шли все хуже и хуже; Сигел, чтобы помочь ему, чуть ли не каждый уик-энд летал в Бостон. Проблемы появились и в его семейной жизни. Дженис пела в опере «Бель канто» в Нью-Йорке и хотела продолжить музыкальную карьеру. Сигел, который не проявлял к опере ни малейшего интереса, не поощрял ее выбор. В феврале 1975 года они расстались.
Правда, электроприборы в присутствии Флашки работали нормально, а утюги сами собой не нагревались.
Курт стоял посреди сада, смотрел на замок, на серебряные решетки, горящие в ночи фосфорическим светом. Наверное, глаза смертного человека заметили бы лишь легкий блеск, да и то – только в такую вот, светлую, лунную ночь! Но для вампиров серебро пылало, как раскаленное железо. И Курт смотрел на решетки с насмешкой уверенного в своем всевластии существа. Жалкие попытки защититься!
Его диагноз назывался “амнезия” – потеря памяти. Сначала амнезия была полной: Гарри не помнил ничего – кто он, откуда, что было прежде, не осознавал, сколько ему лет, забыл большинство слов, забыл назначение даже самых обычных бытовых предметов, утратил навыки чтения и письма. Прогноз врачей был безнадежным. Тяжелая черепно-мозговая травма в сочетании с психической травмой… По сути дела, многим из переживших Перл-Харбор хватило одной только психической травмы, чтобы навсегда уйти в себя, забыть обо всем. “Аутизм” и “амнезия” – два самых распространенных диагноза, которые психиатры ставили выжившим. Но, к счастью для себя, люди с глубокой амнезией редко страдают из-за своего состояния, поскольку не знают – не помнят – себя до болезни и не понимают, что именно они потеряли. Хуже тем, у кого потеря памяти оказалась частичной или выздоравливающим. Когда Гарри начал выздоравливать и понемногу вспоминать утраченное, он страдал куда больше, чем в первые месяцы после трагедии. А сейчас, когда туман забвения скрывал лишь какие-то эпизоды минувшего, Гарри страдал сильнее всего… И иногда жалел, что прогноз врачей не оправдался и он не остался навсегда тем тихим, милым, улыбчивым и абсолютно счастливым инвалидом, каким его увидели мать и сестры, приехавшие в госпиталь спустя три недели после бомбардировки.
Магда никогда не забудет и вечно будет дразнить ее…
Или в том, что все его родные очень хотели видеть невесткой Салли О’ Рейли, которая верно прождала Гарри всю войну, да так и осталась старой девой?
Джеймс Годальминг сидел у слабенького костерка в подземелье замка Карди.
Значит надо спрятаться в замке. Замок старый, запутанный, неужели не найдется в нем маленькой норки, в которую можно забиться?
Покой снизошел в его душу июльским днем 1962 года.
– Есть будете? – спросила Света из кухни.
Им повезло: в замке обнаружился целый арсенал. Несколько ящиков динамита, мины, снаряды, бикфордов шнур, мотки электрического шнура, плюс – несколько канистр с бензином в гараже.
Глоток свежего сладкого воздуха.
Курт поднял голову от шеи женщины. Посмотрел вслед Лизе-Лотте. Победно улыбнулся. По подбородку его стекала струйка крови. Затем он снова припал к шее жертвы и не отрывался от нее, пока не почувствовал судорожное, предсмертное биение ее сердца.
Зря Манфред так заботился о нем, зря отмыл и откормил, не случайно, наверное, приехавшие однажды в лагерь высокие чины из всей длинной шеренги выстроенных для них наиболее крепких и сильных узников выбрали только одного Димку.
– Да, я сейчас позову!
– Молодец, ты умница, все сделала правильно. Теперь ложись и подреми. После первого раза сон всегда долгий и глубокий. А я пока унесу его.
В замке Гели встретил Отто Хофер. Он был мрачен и рассеян, сказал, что не сможет уделить ей должного внимания, к тому же они планируют скоро покинуть замок и надо завершить все дела, а ей следует быть серьезной и осмотрительной, не мешать взрослым выполнять их важную работу и не слоняться одной по коридорам, а главное – не спускаться в подземелье! И запирать на ночь комнату.
Димка не нашелся, что ответить. Слишком растерялся от такого странного признания. И Мойше не спешил продолжать, сидел на краешке кровати, вцепившись пальцами в пуховик, смотрел в пол – сосредоточенно и хмуро.
– Кто ты?
Златка так никогда и не приехала в Израиль. Она стала манекенщицей и актрисой. Не звездой – но все же… Пару раз появилась на обложке «Вог». Это кое-что значит! Златка три раза выходила замуж. Все три раза – за очень богатых мужчин. После каждого развода она становилась еще богаче… Но семейного счастья так и не обрела. А побить рекорды Эстер ей все равно не удалось.
Брюнетка с изящной высокой прической, скрепленной черепаховым гребнем, сосала кровь из правой руки.
Кого возили в этих вагонах до того, как везли теперь его, Димку? И что еще интереснее – куда везли этих кого-то… И зачем.
«Что, если торги откроются по 45 долларов за акцию?»– спросил чиновник биржи.
Магда села на постели, любуясь спящим Куртом. Он лежал на спине, закрыв лицо сгибом локтя. Великолепное тело. Роскошная мускулатура. Настолько рельефная, что по этому телу вполне можно было бы изучать строение мышц на уроке анатомии. Хотя, если обнаженный Курт войдет в аудиторию, большинство студенточек – а с началом войны на медицинский факультет поступало все больше женщин – просто рассудок потеряют от восторга и разом забудут всю свою науку. Создала же природа такое чудо!
Отец приходил поздно. Иногда он вваливался в комнату Вилли среди ночи и будил его тем, что сдергивал с него одеяло.
Она и предположить не могла, что Курт захочет участвовать в эксперименте.
– Я подумаю об этом, – величественно кивнула Магда. – Продолжайте, Отто! Что еще важного вы хотите нам сказать о вампирах?
Лизе-Лотта ждала, что Эстер закатит истерику – с визгом, рыданиями, топаньем ногами и швырянием всевозможных предметов… Как правило, небьющихся – несмотря на вспыльчивый характер, Эстер была экономна! Она обычно именно шумной истерикой реагировала на жизненные потрясения.
– Что быть не могло, Елена Дмитриевна? – осторожно осведомился Антон.
– Я?! Я напугал вампиров?!
В состоявшемся накануне телефонном разговоре Рейч пообещал сообщить интересную информацию, однако теперь Ливайн его не торопил. Он вновь заверил Рейча в абсолютной надежности схемы и пообещал организовать торговлю с его счета так, чтобы его имя нигде не упоминалось. Для начала Ливайн предложил ему положить на счет 20 000 долларов и придерживаться тех же методов торговли, что и он. Когда бы Рейчу ни понадобились наличные, ему будет достаточно об этом сказать. Ливайн тут же снимет их со счета и передаст ему.
Но какая должно быть паника царит сейчас среди живых! Паника, это хорошо… Паникой обязательно надо будет воспользоваться… Этой же ночью!
На рассвете Курт с воплями выбежал из комнаты Лизе-Лотты (замок, старательно запертый накануне, почему-то оказался открытым) и, продолжая кричать, заметался по коридорам. Он перебудил всех, кто еще спал… Напугал охрану. Никто не осмеливался его остановить: в руках Курта был револьвер.
– Не понимаю, – искренне удивился Ромашин. – Он ведь работает с вами...
– Ты не будешь есть? – грустно спросила она. – Я сварила шоколад и собрала все самое вкусное!
– По-моему, для того, чтобы проанализировать факты, нужны только факты, – заметил генерал Август Хофер.
– Да. Гибель Натаниэля. И твое ранение. Но это – ваш вклад. Пусть будет и мой… Взгляните, лорд Годальминг, вот этими крестиками на всех картах помечена часовня, где… Ну, вы понимаете?
Именно трупик. Именно крысы. И очень, очень иссохший. И даже траченный молью.
Нечто действительно напугало Уве, напугало как то исподволь – не набрасывалось ведь оно и не угрожало, а скользнуло всего-навсего тенью, которую тот и не разглядел-то толком – бесплотным призраком, туманом, облачком тьмы, какой не бывает на земле никогда, которая может быть только там… Там в неведомом мире льда и огня, вечного стона, бесконечной боли.
Лифт остановился этажом ниже, дверь хлопнула, за поворотом лестницы послышались шаги, и на площадку медленно поднялся гость, с недоумением глядевший на хозяина.
– Именно. И, знаешь, его братец-профессор тоже в курсе… Даже твой дед, кажется, удивился.
Свет – или, правильнее сказать, бледное свечение – все приближался, и Гели в конце концов разглядела, что источником его является лицо! Хорошенькое женское личико в обрамлении темных волос, тонкая шейка, точеные плечики и полуобнаженная грудь, и обнаженные изящные руки – все светилось в темноте бледной фосфорной белизной. И на белом лице ярко полыхали темные, с каким-то странным рубиновым отблеском глаза, и алые губы, и белоснежные зубы, приоткрытые в улыбке. В этом свете нельзя было разглядеть волос или платья. И даже черты светящегося лица Гели разобрала не сразу. Гели была так удивлена уже самим фактом свечения, исходящего от кожи женщины в этой кромешной тьме – где сама она собственную руку-то не могла разглядеть, даже вплотную поднеся к лицу! – что почти не удивилась, когда узнала в сияющей женщине Лизе-Лотту. В конце концов, Лизе-Лотта тоже была в этом замке. И, хотя Гели сказали, что она больна… И Курт болен, и Магда…
Доктор Гисслер – один из ведущих гематологов Германии. Человек, бесконечно преданный науке. Безразличный ко всему, кроме науки. Всегда готовый на эксперимент, но доверяющий только фактам – да и то не до конца!
"Наверное, уже утро, – думал он, засыпая, – Наверное, все вампиры вернулись в свои гробы".
…Не нравился Герберту Плагенсу его новый напарник, совсем не нравился. И раньше-то был он какой-то не такой, а теперь и вовсе… Молчаливым стал, задумчивым, и глаза всегда какие-то – никакие.
Больше мальчишки не говорили о случившемся той ночью, может быть потому, что так и не пришли к общему мнению относительно жуткого видения, а может быть – просто потому, что ночью было слишком страшно вспоминать, а днем – слишком нестрашно.
Луиза надавала ему пощечин и отвела домой.
Димка молчал, потому что в голове его царил плотный молочный туман… Туман без конца и края…
– Это фашистская упырица, Димка! – все еще клацая зубами шептал Януш, – Может они этих упырей разводят, чтобы ночами у нас в городах выпускать?! Чтобы боялись все?!
– Но именно по делам, – добавил Вязников, – а не по намерениям или желаниям. За выполнение желаний выпьем отдельно.
Со стороны же Drexel некоторое беспокойство испытывал Фред Джозеф. Он привык к звонкам от арбитражеров; когда он работал над той или иной сделкой, они звонили ему беспрестанно, но это были не те арбитражеры, которые, помимо своей основной деятельности, приносили прибыль Drexel. Он предупредил всех сотрудников отдела корпоративных финансов, чтобы в разговорах с Боски, который то и дело испытывал на прочность так называемую «Великую китайскую стену», возведенную в Drexel для сохранения в тайне внутренней информации, они держали ухо востро и не болтали лишнего. Боски звонил Джозефу едва ли не сразу же после начала работы над той или иной сделкой, дабы выведать подробности. Джозеф лгал, говоря: «Мне пока ничего не известно; я наведу справки и перезвоню». На деле же он звонил Боски только после того, как нужные Боски сведения предавались огласке иным образом. В результате звонки Боски Джозефу становились все реже, а потом прекратились вообще. Но это вряд ли имело какое-либо значение, поскольку Боски регулярно созванивался с Милкеном.
– Вот как надо. Аккуратно. Чтобы ни единой капли не пропало. Пить можно, только пока у него бьется сердце. Мертвая кровь нам вредит. От нее мы становимся неподвижными и беззащитными. В крайнем случае, можно пить кровь животных, но от нее мы тупеем… Что тоже ведет к беззащитности. Я знаю, со временем у тебя возникнет вопрос: обязательно ли нам пить именно человеческую кровь. Я лучше отвечу тебе на этот вопрос сейчас. Запомни: нам нужна человеческая кровь. Именно человеческая. Чтобы не страдать от голода, можно пить кровь животных. Но только в самом крайнем случае. Если твое тело ослабло. И тут же, как только ты обретешь силы, отправляйся на поиск человеческой крови. Только она дает нам полноценную жизнь. И запомни самое главное: никогда, ни при каких обстоятельствах не пей мертвую кровь! А теперь попробуй сама. С другой его рукой.
– И все-таки. Приготовьте хорошенькую. Посмотрим, как это будет. Отто, как вы полагаете, следует выставить стражу у гроба, чтобы посмотреть, как он будет возвращаться?
– Ну, конечно, еще в детстве… – словно не расслышав вопроса, пробормотал Джеймс. – А я, знаете ли, не решался взять эту книгу в руки до шестнадцати лет. Сейчас вы поймете, почему… Когда вы в двенадцать лет читали «Дракулу», вряд ли вы подозревали, что все написанное там – правда? Иначе вам стало бы по-настоящему страшно…
– Я хочу побыть один!
На втором году обучения в числе преподавателей оказался доктор Фридрих Гисслер, один из ведущих гематологов Германии. А тема болезней крови более всего интересовала Магду. Гисслер взял ее к себе на факультатив, а через год пригласил ассистировать в своей лаборатории. Это было большой честью, а главное – значительным шансом сделать научную карьеру. И Магда воспользовалась этим шансом. Случилось это в 1936 году, то есть через год после принятия известных расовых законов. Соглашаясь работать в лаборатории Гисслера, Магда уже знала, что ее предшественником был очень талантливый еврей, который, помимо всего прочего, исхитрился жениться на единственной внучке доктора Гисслера, причем настолько запудрил мозги этой дурочке, что год назад она уехала вместе с ним из страны. Доктор Гисслер был на хорошем счету у нового правительства. И о внучке не имел никаких сведений. Очень прискорбно, если учесть, что сын его и невестка погибли давным-давно. И других родных, – кроме внучки, совершившей расовое преступление, и расово неполноценного правнука, которого пустоголовая внучка умудрилась прижить от своего еврея, – у доктора Гисслера не было.
Лизе-Лотта скорбно кивнула.
В очередной раз Димке повезло. В отличие от него, стоявшего столбом и хлопающего глазами, мальчик соображал поразительно быстро. Удивление лишь мельком скользнуло по его лицу, уже через мгновение сменившись непонятной бурной радостью.
В один прекрасный день Ливайн рассказал Уилкису, что познакомился с девушкой по имени Лори Сколник. Будучи весьма чутким к воззрениям феминисток, Уилкис был поражен, услышав, что Ливайн намерен «овладеть ею». Позднее Уилкис присутствовал на их свадьбе. Лори оказалась симпатичной светловолосой еврейкой, верящей, как она сказала, в «традиционный» брак, в котором Ливайну отводилась роль кормильца, а ей – хранительницы семейного очага. Говорила она с заметным акцентом, присущим жителям Нью-Йорка. Уилкис из вежливости промолчал, но свадебный прием произвел на него гнетущее впечатление; он счел его апофеозом пошлости и дурного вкуса. Ему показалось, что большинство друзей Ливайна «сидит» на наркотиках. Это был мир, космически далекий от Уилкиса и его друзей, бывших однокашников по Гарварду.
В этом были убеждены все, кроме Эйджи. Он не пошел на попятный, вынудив Martin Marietta реализовать обещанную угрозу: она сделала встречное тендерное предложение о поглощении на сумму в 1,5 млрд. долларов, и цена акций Bendix выросла еще больше. Борьба за поглощение серьезно ослабила обе компании. Ослабление Bendix вызвало войну цен тендерных предложений Allied Corporation и United Technologies, в результате которой Allied поглотила Bendix. И если в данной ситуации можно говорить о победителях, то таковым стала Martin Marietta. Она понесла значительный финансовый урон, но сохранила независимость в борьбе против значительно превосходящих сил. Благодарность и общественное признание за это достались Сигелу.
Милкен ушел через 45 минут, так и не присев. Он говорил почти беспрерывно и вел себя настолько оживленно, что Сигел подумал, не находится ли тот под действием какого-нибудь наркотика. После этой встречи Сигел думал о Милкене как о своего рода бога солнца. «Держи дистанцию, иначе сгоришь», – предостерег он себя.
Кровь девочки покажется всего лишь игристым молодым вином, когда ему удастся попробовать кровь этой женщины – кровь, подобную драгоценнейшему коньяку столетней выдержки, позабытому в дальнем углу винного погреба, случайно найденному, поданному к столу в золотых кубках, вовсе не предназначенных для коньяка, потому что коньяк следует пить малыми порциями…
Когда Курт вернулся вновь в облюбованный им тупичок, неся свинцовый гроб графа Карди, все три женщины уже спали, закрывшись в гробах, и не видели его. Он чувствовал их тревогу – пока еще смутную, сонливость притупляла чувства и не дала им полностью осознать их утрату. Конечно, они чувствовали, что Раду погиб. Ведь они были связаны с ним узами крови! Когда солнце взойдет, они пробудятся. И тогда поймут все. Или – почти все, что куда более устраивало Курта… Хорошо, что сейчас он избавлен от лишних вопросов. А что будет, когда наступит день… Не важно!
– Целый интернационал! А первые две девчонки – польки были… Тебя как зовут-то?
Она начала бояться давно, еще в детстве… И не прекращала бояться ни на миг. Вся ее жизнь была непрекращающимся страхом!
Впрочем, стоит уточнить: во всех трех спальнях графини фон Далау – в городском доме в Берлине, в загородном поместье фон Далау и в доме доктора Гисслера, где графиня Магда работала лаборанткой и где ей частенько приходилось ночевать – находилось по большому зеркалу, отражавшему кровать… И все, что на кровати происходило.
Курт продолжал ритмично сосать кровь, но даже наслаждение не оглушило его настолько, чтобы он утратил бдительность. С другими вампирами такое случалось, с Куртом – никогда. Все-таки при жизни он был солдатом. И потому Курт почувствовал, когда в саду появились и другие вампиры.
Вязников повернулся и пошел к двери.
Когда наступит день – он проснется Хозяином над ними!
На месте Аарона в лаборатории работала очень красивая рыжеволосая молодая немка – Магда фон Далау. Особа во всех отношениях выдающаяся: Лизе-Лотта видела ее ослепительную красоту, дедушка хвалил ее необыкновенные способности, а кроме того, Магда, по происхождению – крестьянка, исхитрилась выйти замуж за графа Хельмута фон Далау! Магда была так богато одарена природой – причем в разных областях – что какое-то время Лизе-Лотте виделось даже некоторое сходство между Магдой и столь же одаренной Эстер. Но потом Лизе-Лотта осознала свою ошибку. Насколько Эстер была доброй и щедрой – настолько же Магда была озлоблена и чисто по-крестьянски завистлива. Насколько сильно Эстер любила Лизе-Лотту – настолько же сильно Магда ее ненавидела!
– И вам доброй ночи.
Один Бог ведал, как тяжело ей было выдерживать это «родство душ». Невыносимо тяжело выслушивать откровения Курта. Сочувствовать ему в том, что Лизе-Лотта больше не любит его и вряд ли полюбит…
– Оставайся, – с готовностью согласился муж. – Вон под той березой поставим тебе шалаш, я буду после работы привозить продукты...
– Конечно, знают, – уныло согласился кто-то впереди, – Всю жизнь прожили в этих местах. Знаете, почему они так нагло ведут себя? Они считают нас обреченными. Как на покойников на нас смотрят!
Гораздо больше ее беспокоило то, что Гарри стал необщителен, порвал со всеми своими прежними друзьями и даже с невестой, милой девушкой Салли О’Рейли, которая так преданно ждала его возвращения… Это было очень, очень нехорошо с его стороны! Правда, Кристэлл не переставала надеяться, что в отношении Салли, Гарри еще одумается.
Рейч продолжал упорствовать, но и Ливайн становился все менее зависимым от источника информации в Wachtell. Летом 1981 года он серьезно преуспел в сколачивании круга своих информаторов. Аира Соколоу, молодой, подающий надежды инвестиционный банкир, который работал с Ливайном в Smith Barney предыдущим летом, окончил Гарвард и поступил на работу в Lehman Brothers Kuhn Loeb. Эта фирма активно занималась слияниями и поглощениями. Ливайн пригласил его на ленч.
К теоретикам следователь не пошел. О чем говорить с Вязниковом, он пока не решил, а становиться объектом наблюдения со стороны десятка умных и проницательных людей ему не хотелось.
И как бы этим воспользоваться?
Магда была, конечно, не в восторге от присутствия Анхелики в доме… Но вначале думала: дом-то большой, всем места хватит! Ан – нет. Анхелика, видно, тоже возненавидела ее с первого взгляда. Правда, в первый год все было спокойно, Анхелика соблюдала дистанцию и вроде бы даже побаивалась Магду… Но потом – словно с цепи сорвалась! Девочка оказалась настоящим чертенком и просто не давала Магде жизни. Она лила чернила ей в постель, клей – в туфли, резала ее платья, подбрасывала дохлых мышей на туалетный столик, собирая их изо всех мышеловок в доме, а летом умудрялась добывать еще и дохлых лягушек или даже коровьи лепешки! Магда очень скоро научилась запирать от нее свою комнату, но девчонка проявляла дьявольскую изобретательность: словно целью жизни для нее стало – доставлять Магде всевозможные неприятности! К тому же Хельмут запрещал наказывать Анхелику и все время призывал Магду «пожалеть сиротку». И впрямь: при нем Анхелика смотрелась сущим ангелом! Этаким несчастным котеночком, которого злые люди выбросили за порог – погибать от холода и голода. Сделать жалостное личико для Анхелики не составляло труда. Ровно как и извиниться перед Магдой тихим, робким голоском. Но, разумеется, извинялась она только тогда, когда этого требовал от нее Хельмут. А потом снова принималась за свое.
– Давай топай быстрее, парень, – эсэсовец слегка подтолкнул его дулом автомата.
– По своему неведению ты называешь себя так. И вампирша твоя была невежественна. Впрочем – откуда ей знать? Она почувствовала, что ты – возвращенный. Твоя кровь для нее была – как яд. Ее чары не имели силы над тобой. Но она не знала разницы между теми, кого Хунгон вернул силой богов Рады – и теми, кого Бокор превратил в зомби силой богов Конго. Вернув твою душу, я опустил ее в твое растерзанное тело… И постепенно она снова приросла к нему. Ты ведь многое вспомнил, ты мог бы нормально жить – если бы захотел… Но не будь меня, будь на моем месте Бокор, желающий поработить тебя… Он поймал бы твою душу и заточил бы ее в тыквенный сосуд. Потом отделил бы от души жизненную энергию и вдохнул ее в твое тело. Вернулось бы подобие жизни – но не сама жизнь. Способность мыслить, чувствовать, помнить – всего этого тело было бы лишено. Оно могло бы исполнять приказы Бокора… И получало бы жизненную энергию из мяса и мозгов пожираемых людей. Это гадко. Это страшно. А как страдают души, заточенные в тыквенные сосуды! И я до сих пор не знаю: простят ли боги Рады души этих несчастных – или покарают за преступления, совершенные их телами? Наверное, простят. Ведь за все преступления их ответственен только Бокор.
Но Джеймс неправильно его понял и улыбнулся такой саркастической, мерзкой улыбочкой, что Гарри тут же захотелось дать лорду Годальмингу по зубам!
Граф невольно облизнулся и почувствовал, как вспыхнул только что утоленный голод.
Впереди темнел прямоугольник следующего коридора. Бежать дальше? Или попытаться открыть какую-нибудь из дверей?
Слушать – и ждать, когда на самом деле останется мало времени… И в последний миг спуститься! Когда все уже собрались в вестибюле! Спуститься к ним ко всем, праздничным и нарядным, будучи самой праздничной и нарядной из всех!
– Я вас понял. Знаете, Антон Владиславович, я думал, что вы другой. В гости вот позвали, и все так мирно и хорошо. А оказывается...
Карди-старший стремительно вышел из комнаты.
Упав на его грудь, прижавшись к нему, Лизе-Лотта разрыдалась от облегчения.
– Я помогу. Я сделаю для него все, что возможно, – твердо сказал Гарри и, немного помедлив, спросил. – А Николас… Мой собственный сын… С ним все в порядке?
В начале 1984 года, вскоре после того как снедаемая раздорами Lehman Brothers была поглощена Shearson/American Express, Ливайн обратился к профессиональному «охотнику за головами» одной из рекрутинговых фирм. Его резюме начало постепенно распространяться по Уолл-стрит. Взбешенный слиянием, Ливайн сказал Хиллу: «Я всегда мечтал стать партнером в Lehman, a теперь они отняли у меня эту мечту. Меня лишили моего неотъемлемого права».
Ранее Уилкис, занимавшийся в Lazard исключительно международными операциями, почти не обращал внимания на то, что происходит в отделах корпоративных финансов и М&А. Теперь же он стал прислушиваться, налаживать контакты с другими инвестиционными банкирами и сообщать все полученные от них сведения Ливайну. Ливайн в свою очередь передавал Уилкису информацию из Smith Barney.
– И к тебе, и ко мне… Ты – тот младенец-мститель, пришествие которого предсказал монах Карло!
Правда, на замок смотрели не все: Курт с тревогой и нежностью смотрел на Лизе-Лотту, а генерал Хофер надменно смотрел на своих вытянувшихся в струнку солдат.
Приехала она утром.
– Вполне возможно. Торговцы во все времена не отличались честностью. В каком году это было?
«…воззвал громким голосом: «Лазарь! Иди вон».
На этом тема была исчерпана. Согласования конкретных сумм или формы оплаты не последовало. Разговор перешел в другое русло. Покончив с выпивкой, Сигел и Боски вышли на улицу, пожали друг другу руки и расстались.
В один из следующих вечеров Лессман, согласно предварительной договоренности, позвонил Боски домой в Маунт Киско. К телефону подошел Билли, старший сын Боски.
Она собрала все свои силы, чтобы не заплакать. На притворство ничего не осталось. Но Курту, похоже, и не нужно было ее притворство. Он просто повалил ее, неподвижную, на постель и взял грубо и яростно. Он оказался неутомимым любовником. Должно быть, многие женщины мечтали бы о таком! Но Лизе-Лотта лежала и ждала, когда же кончится эта пытка. Смотрела на мощную шею Курта, на его горло, судорожно подергивающееся прямо возле ее глаз, на набухшую синюю вену… И снова сожалела о том, что у нее нет звериных клыков, способных эту вену разорвать.
– Или чтобы под тобой провалилась земля, – насмешливо сказал Даниил. – Наверное, так и произойдет.
Почему?
Для Джона Гордона это стало последней каплей. Он пошел к отцу и сказал, что тот просто обязан заставить Денунцио принять решительные меры. Заявив, что отсутствие в фирме лидеров является «безумием», он подвел итог: «Я собираюсь уйти из фирмы». Перспектива того, что собственный сын может умыть руки и покинуть фирму, была для Гордона-старшего невыносимой. Он решил пустить в ход свой все еще значительный авторитет и отправился к Денунцио.
Гели родила сына – от Курта.
Помимо того, Лессман сообщил Боски, что он недавно унаследовал около 500000 долларов и хочет вложить эти деньги в новую корпорацию. Боски предложил ему те же малопривлекательные условия, что и внешним инвесторам. «Но я же работаю на вас, – запротестовал Лессман. – Почему я не могу заработать свою долю прибыли?»
– Простила… Как ты добра! Ты просто ангел. Да… Ты – ангел света, Лизе-Лотта. Ты не должна была становиться демоном ночи. Вот я… Я всегда хотел этого. Стать сильнее всех. И теперь мне хорошо. А тебе – плохо. Я чувствую. Ведь я связан с тобой. Связан кровью!
Антон Владиславович, ваша жена готовит отличные тосты, нельзя ли еще один? Когда я рассказываю, то всегда волнуюсь, а сейчас особенно, и от этого у меня разыгрывается аппетит... Не побеспокою?
Джим Дал глубоко вздохнул и вошел в конференц-зал для обсуждения своих премиальных за год. В том, 1986, году он был готов настаивать на большем, чем то, что предложит Милкен. Он никогда не знал точного размера премиального фонда отдела высокодоходных облигаций, но понимал, что тот весьма значителен. Другим служащим, например, Аккерману, удавалось лестью выманить у Милкена большие суммы. В том году Дал был, бесспорно, ведущим сейлсменом, с честью вышедшим даже из самых трудных ситуации, включая совершенную им продажу стомиллионного займа Доски Чарльзу Китингу.
– Мойше?! – изумился Димка, – Еврей?!
На следующий день, 17 сентября 1986 года, Боски сдался федеральным властям и стал тайным агентом министерства юстиции.
– Присаживайся на стул, – предложил Репину Антон. – Извини, кресла уже заняты.
"Ну конечно! – подумал Антон, успокаиваясь. – Шаровая молния. Грозы вроде нет, но они и без гроз иногда появляются". Почему-то фраза о застывшей в жилах крови вспомнилась ему опять, приобретя юмористический оттенок, будто мелодия, прозвучав сначала в одной тональности, затем перешла в другую, более для нее подходящую.
А Хофер встретил его выстрелом в упор, благоразумно решив не выяснять, кто и зачем стреляет в коридоре, а потом вламывается к нему без стука.
Обезумевшая фрау фон Литке вызвала телеграммой Штюрмера: пусть сам платит за свои «шалости».
«Что ты имеешь в виду? – резко спросил Боски, рассердившись. – С какой стати Марти Сигел будет со мной разговаривать?»
Великая мудрость и великое благо в том, что человек – обыкновенный человек – не может предвидеть своего будущего.