ЕГО ИМЕНИ

Кровь девочки покажется всего лишь игристым молодым вином, когда ему удастся попробовать кровь этой женщины – кровь, подобную драгоценнейшему коньяку столетней выдержки, позабытому в дальнем углу винного погреба, случайно найденному, поданному к столу в золотых кубках, вовсе не предназначенных для коньяка, потому что коньяк следует пить малыми порциями…
– Не болтай.
– Что случилось? – спросила Гели, пристально вглядываясь в лицо Гарри.
Он шел не спеша по знакомым вдоль и поперек улицам. Смотрел на витрины магазинов и лавочек, ловил восхищенные взгляды прохожих. Детишек, мужчин и особенно – женщин.
В один из последующих дней августа Сигелу позвонил Роберт Фримен, влиятельный глава арбитражного отдела Goldman, Sachs. В течение вот уже многих лет Сигел разговаривал с Фрименом по телефону почти каждый день. Фримен и Сигел сблизились, беседуя на первых порах о сделках, в которых участвовали их банки, а затем все больше о спорте, философии, своих зарплатах и стремлениях. Фримен переехал с семьей из Нью-Джерси в элитарный городок Рай, штат Нью-Йорк, и рассказал Сигелу о купленном им большом доме около престижного загородного клуба «Апауомис». Сигел относился к Фримену как к «телефонному» другу.
Как приятно видеть неподдельный, искренний страх на лицах людей, глядящих на тебя как на божество, как на демона смерти, как на воплощение самого страшного своего кошмара, перед которым каждый чувствует себя обреченным, потому что знает – пощады не будет.
Но Магда готова была стерпеть от него все. Она его боготворила. А наслаждение, которое он ей дарил, всегда было ослепительным, мучительным, непереносимым… Но, едва отдышавшись, она вновь хотела его. Курт был для нее – как наркотик.
Было уже совсем темно, только на западе, над самыми верхушками деревьев небо было все еще темно-синим, что указывало на то, что ночь едва только началась и рассвет нескоро.
– А при чем здесь прошлое? – черные глаза Эстер распахнулись в притворном изумлении. – Я говорю про настоящее. Про эту бедную славную девочку, которая так похожа на Лизе-Лотту и тоже влюблена в тебя. А ты даже не замечаешь ее переживаний! Негодяй… Я всегда была низкого мнения о тебе, Джеймс Хольмвуд!
Милкен стоял на своем, и Джозеф счел за благо пойти на компромисс. Он по-прежнему настаивал на увольнении, но Милкен предложил, чтобы Энгел стал «консультантом» Drexel, или, как он выразился, «искателем». Вознаграждение Энгела должно было, как и прежде, равняться доле доходов, полученных от привлеченных им клиентов, и колебаться в диапазоне от 4 до 20%. Джозеф согласился при условии, что Энгел больше не будет считаться официальным представителем Drexel.
– Ты чего? – пробормотал Димка, отстраняясь, и чувствуя с досадой, что снова краснеет.
Возможно, самым поразительным случаем, когда Сигел, как оказалось, дал Боски неверную информацию, было тендерное предложение Brown-Forman Distillers Corporation о поглощении Lenox Inc., производителя высококачественного фарфора. Для обеспечения защиты Lenox пригласила Сигела, который помог ей реализовать на практике один из наиболее эффективных методов противодействия поглощению, разработанных в восьмидесятые годы, – «отравленную пилюлю». «Отравленная пилюля» была в значительной степени детищем Мартина Липтона, юриста по поглощениям, но и Сигел внес немалую лепту в ее разработку. «Пилюля», ныне широко распространенный метод в корпоративной Америке, применяется для того, чтобы сделать враждебное поглощение непомерно дорогостоящим, и подразумевает предоставление чрезвычайных прав держателям акций в ситуации, когда предпринята попытка такового. Lenox, к примеру, попыталась спастись, используя «пилюлю» с предоставлением своим акционерам права на покупку акций Brown-Forman в случае, если та сделает предложение о приобретении.
– А отцу скажи, что я немного задержусь.
Потом Рич прочитал ту статью в «Форчун», что взбудоражила Kidder, Peabody. Фримен снова сказал ему: «Марти Сигелу следовало быть осторожнее. Это плохо выглядит». В конце концов Рич затронул эту тему в разговоре с Сигелом. «Не общайся с Айвеном, Марти, – сказал он. – Это опасно». Сигел настойчиво утверждал, что беспокоиться не о чем. Он назвал статью в «Форчун» «ахинеей».
Когда об этой связи узнал Генри Келлер, начальник отдела корпоративных финансов, он пошел к Денунцио и попросил его прекратить эти отношения. Денунцио проигнорировал его просьбу. Многие не знали, что сын Денунцио Дэвид тоже крутит роман в фирме. Терпимость Денунцио была истолкована как знамение времени и показатель степени влияния Сигела. Кроме того, Денунцио, по-видимому, успокаивала мысль о том, что холостяцкие дни Сигела сочтены.
– Вы убили графа? Главного вампира? Этого придурка, который написал дневник? – потрясенно спрашивал Гарри.
Благодаря растерянности слишком уверенных в своем превосходстве эсэсовцев.
Время дорого!
– В общечеловеческом смысле – наверное, да. Ведь я считаю тебя своим другом, а мы всегда ответственны за друзей, – улыбнулся Джонни. – Но перед богами Рады – нет. Ведь я не командую тобой. Ты сам принимаешь решения. И, если бы ты совершил преступление, наказание за него понес бы только ты сам. Ровно как и за добрые твои дела воздастся только тебе.
– Он в замке. Мария и Рита знали об этом давно. Но не рассказывали… Они попробовали его крови! И крови его друга. Но с его другом что-то не так… Мы не можем пить кровь таких, как его друг. А я думал – мы можем пить кровь всех живых! И даже кровь вампиров… Мария и Рита знали, что они прячутся в подземелье, но не убили их! Мне это кажется странным… Знаешь, кто он на самом деле? Сын одного из тех пятерых, которые пятьдесят лет назад загоняли, как зверя, величайшего из вампиров, князя Цепеша! Загнали и убили… Сын охотника за вампирами не мог случайно оказаться в замке, где живут вампиры. Я не верю в такие случайности. А тот, что прибыл вместе с ним… Молодой американец по фамилии Карди! Наследник этого замка! Они не могли оказаться здесь просто так… Что-то готовится.
Интересно, как они отбирали всех этих девочек и мальчиков? Постарались ведь… Ангелочки – как с рождественской открытки – на любые вкусы!
Она все забыла.
Отец вернулся. В руках у него был свиток пожелтевших листов и две тетради. Листы он положил на стол.
Она забыла обо всем – об унижениях, о боли, о страхе, бесконечно терзавшем ее душу, она забыла о Михеле, забыла об утрате тех, кого она так любила, забыла даже о своих остриженных и не желавших отрастать волосах… Только одно имело значение сейчас: их близость. Его объятия. Его поцелуи, обжигавшие ее, как лед.
«Наличными», – ответил Сигел.
– Маса Гарри, вас просит к себе маса Гарри!
Моральные муки – ничто по сравнению с физическими, тот, кто прожил в Бухенвальде достаточно долго, знает об этом.
Услышав от деда о предстоящей поездке в Румынию, Лизе-Лотта испугалась настолько, что до самой ночи не могла унять сердцебиение и дрожь в коленках. Только забравшись под одеяло и затушив ночник она смогла перевести дух. В темноте она почему-то чувствовала себя в безопасности. Наверное, потому что все самое страшное в ее жизни случалось при свете дня. Лежа с закрытыми глазами, прислушиваясь к спокойному дыханию Михеля в смежной комнате, Лизе-Лотта понемногу начала успокаиваться. В конце концов, вряд ли что-нибудь по-настоящему ужасное произойдет в Румынии, если они с Михелем будут вместе и рядом будет дед – дед хоть и не любит их, но все-таки не допустит… Наверное, не допустит… Однако настоящее успокоение не приходило и сон тоже не шел.
– Надеюсь, это ваша очередная шутка? – угрюмо спросил Отто Хофер.
В то время это утверждение казалось смехотворным; оно представляло собой не что иное, как намерение коренным образом изменить баланс сил на Уолл-стрит. В 1974 году Goldman, Sachs находилась, что называется, на вершине пирамиды; капитал же Drexel, Burnham был весьма скромным, а совокупный доход составлял всего 1,2 млн. долларов. Фондовый рынок переживал глубокий кризис, и Drexel, Burnham, несмотря на прославленное имя, считалась на Уолл-стрит компанией второго эшелона.
– Ты не вправе указывать мне, что я должен, а что – нет. Только Хозяин диктует законы. Только его власть я терплю. Нашего общего Хозяина – и моей тайной Хозяйки. А ты… Ты ничтожна вдвойне: ты моя собственность – и его!
– При чем здесь эмоциональное возбуждение? – воскликнул Вязников. Похоже, он действительно начал терять самообладание. – При чем вообще какой-то Дон-Кихот, и дерево на Ломоносовском, и цирк этот, я уж не говорю о молнии с ясного неба?
По мере предъявления Тернером копий различных отчетов о сделках они выяснили, что некоторые цифры по себестоимости сделок не совпадают. Drexel, которая могла привлекать деньги по низкой ставке от 7 до 8%, демонстрировала гораздо меньшие затраты на обслуживание своих крупных позиций. Затраты Боски были выше, частично из-за высоких процентных ставок на размещенные Drexel облигации, которые являлись важным источником капитала Боски; доходность по ним колебалась в диапазоне от 13 до 14%. Они понимали, что большую часть расхождений можно устранить путем согласования себестоимости поддержания позиции. Однако сколь бы малые расхождения ни оставались, было ясно одно: с учетом огромных прибылей от принадлежащих им обоим позиций, которые Боски приобретал по указке Милкена, Боски был должен Милкену миллионы долларов, и тот хотел, чтобы ему было выплачено все до последнего цента.
Димка громко хмыкнул.
– Фрау Магда, это серьезный вопрос! Расовая чистота солдат и офицеров СС должна быть вне подозрений! Родословная солдат – на предмет родства с евреями и прочими расово неполноценными – проверяется с 1800 года! А родословная офицеров – с 1750 года! Столь же строгой проверке подвергаются их невесты. Вы не слышали, как генерал… Не буду называть его имени – вы знаете его не хуже, чем я – лишился звания и регалий? В роду у его супруги обнаружились евреи! Причем даже не в восемнадцатом, а в начале семнадцатого века… И, хотя она носила одну из самых благородных фамилий Германии – с приставкой «фон», разумеется! – генералу было предложено немедленно развестись. Это был человек немолодой, он прожил с супругой больше тридцати лет… В общем, отказался. И вынужден был расстаться с мундиром. Естественно, их сыновья были немедленно исключены из рядов СС. Если наш эксперимент увенчается успехом – наверняка будет принят новый расовый закон, в отношении, так сказать, доноров…
Вилли мало спал, не ходил на веселые пирушки, он вообще не пил – даже пиво, и он был счастлив в эти годы как никогда раньше, как никогда позже. У него были друзья, у него была цель в жизни, у него была девушка, тихая, довольно некрасивая и обожающая его сверх всякой меры студентка с параллельного курса Барбара Шулимен – истинная арийка в невесть каком поколении.
Доктор Гисслер внимательно исследовал гробы в капелле. Все швы, места прилегания досок, замки – все было замазано какой-то сероватой, крошащейся массой… Доктор Гисслер поскреб сероватую массу ланцетом, потом – ногтем. Под ней блеснул металл.
Следующие десять часов работали, что называется, на износ. Несмотря на протесты Гарри, ему вызвались помогать все: и Джеймс, и мальчики, и даже Гели. Работая, Гарри все время напряженно вслушивался в тишину коридора: что, если кто-нибудь из «штафирок» что-нибудь сделает не так, уронит мину или… Или станет жертвой вампира? В случае, если они умудрятся что-нибудь взорвать, он хотя бы услышит грохот. А если – вампир? Они же и днем могут бродить, в такой-то темноте… Не ясно, правда, может ли кто-нибудь из них выходить на дневной свет – или этой уникальной способностью обладал один лишь ныне покойный граф? К счастью, по окончанию работ выяснилось, что волновался Гарри зря. Джеймс и Димка все-таки умели обращаться со снарядами, а Гели и Мойше оказались ловкими и послушными исполнителями.
Это было, конечно, так, Ромашин проглотил пилюлю, хотя мог поставить свидетеля на место. Антон, однако, предпочел перевести разговор на другую тему, поскольку выяснилось вдруг, что и Елена Криницкая, любительница бабочек, далеко не так нейтральна в этой истории, как ей хотелось выглядеть в ходе допроса.
Дал и его коллеги все больше и больше беспокоились из-за Милкена, накаленной атмосферы в офисе и воздействия, оказываемого ею на них и их жизнь. В офисе царила страшная суматоха; из отдела корпоративных финансов в Нью-Йорке непрестанно поступали звонки на предмет того, может ли отделение в Беверли-Хиллз профинансировать их очередную сделку. Милкен, казалось, был неспособен отвергать сделки; его постоянно тревожило, что Drexel может утратить доминирующее положение на высокоприбыльном рынке. Так, они уже были втянуты в «налет» Пикенса на Phillips Petroleum, для финансирования которого Милкен в течение одного уик-энда мобилизовал ни много ни мало 2 млрд. долларов.
Лорда Джеймса все это печалило – но не долго. Он тоже нашел себя. Он стал издавать журнал «Опасные клыки», посвященный изучению вампиризма.
«Это Ланс, – сказал Лессман усталым голосом. – Твой папа просто измывается надо мной».
– Вот так, фрау Шарлотта, они и действовали все эти века… Нет, не века, а целые тысячелетия! Направляли свои козни против самого уязвимого, что только есть у нации. Он все рассчитал, этот ваш Аарон. Он хотел завладеть научными открытиями доктора Гисслера, а когда понял, что ученику доктор Гисслер никогда не будет доверять до конца – решил стать родственником! Будь вы иной женщиной – он бы дважды подумал, зная беспримерную твердость принципов доктора Гисслера в отношении расовых вопросов.
Итак, следовало признать, что Лизе-Лотту убивает вампир. Но каким образом? Ее окно защищено серебряной решеткой. В комнате повешены связки чеснока. Розы и цветы чеснока стоят в вазах. И в конце концов, отчаявшись окончательно, доктор Гисслер разрешил Отто положить у двери комнаты Лизе-Лотты ветви боярышника, хотя уж это-то он считал полной чушью: если можно с медицинской точки зрения допустить аллергию на серебро или на запах определенных растений, то страх перед иголками боярышника необъясним – взрослый человек запросто перешагнет эту преграду! И все-таки он разрешил… Но ничего из этих старых надежных средств не помогало.
Теперь, обессиленный набегами на CBS и Gulf+Western, Боски оказался в затруднительном положении с огромной долей Gulf+Western. Его доля в CBS могла быть легко продана с прибылью; улучшившиеся финансовые результаты компании и возникшие спекулятивные настроения, связанные со слухами о поглощении, существенно подняли цену акций, и он оставался в изрядном выигрыше. Но цена акций Gulf+Western упала.
И, словно в подтверждение их единого, невысказанного вслух чувства, замок был тих и казался безжизненным, лишь шуршала листва под легким ветерком, да жаворонок все звенел, звенел в высоте!
Да, Шекспир…
На следующее утро, 8 января 1986 года, как только открылся рынок, Фримен закрыл всю свою позицию опционов. Вскоре после этого Моррис «Кролик» Ласкер, известный член Нью-Йоркской фондовой биржи и еще один член «клуба», позвонил Фримену, чтобы сообщить, что с предложением KKR возникли проблемы. Фримен в свою очередь позвонил Сигелу, чтобы тот подтвердил эту информацию. Сигел не мог этого сделать, поскольку первым, от кого он ее получил, был Фримен.
– Могли бы дорогу сделать! – процедил он сквозь зубы, чудом выводя машину из грязи, в которой едва не забуксовали задние колеса, – Столько раз приходится ездить – вечно одна и та же история. А если дождь пойдет?
– Самовозгорание Митрохина, – подсказал Антон.
В роскошном купе первого класса Гели была одна. Всю дорогу, глядя на пролетающие за окном пейзажи, Гели мечтала. Мечтала о том, как она увидит Курта, по которому успела ужасно соскучиться за время разлуки. И о том, как благотворно повлияет на него романтическая атмосфера этого старинного замка – он уже не будет кричать на нее и толкать ее в тачку с навозом, он станет совсем, совсем другим! И еще мечтала о том, как они вместе с Куртом будут исследовать там что-нибудь, подвергаясь ужасным опасностям. И о том, как она, Гели, совершит какое-нибудь очень важное для Германии научное открытие, а в ходе этого спасет Курта с риском для жизни, и как он, склонившись над ее бездыханным телом, будет молить: «Не умирай! Я не смогу жить без тебя! Не покидай меня, любовь моя!». И как она откроет затуманенные смертью голубые глаза и скажет ему… Скажет ему… Было очень много вариантов того, что Гели скажет Курту в последний миг, прежде чем глаза ее сомкнутся навеки – или пусть Курт подумает, что навеки, – а на самом деле она совсем не умрет, и оживет под градом его поцелуев, чтобы пойти с ним под венец в старинной часовне этого замка. Так же было много вариантов того, в каком платье Гели должна предстать перед Куртом. И Гели бесконечно переодевалась, делала все новые прически и мечтала, мечтала… Мечты были упоительны. И вообще эта дорога в Румынию, когда она – совсем одна, как взрослая, ехала в купе первого класса, смотрела в окно и мечтала – эта дорога запомнилась ей на всю жизнь как один из прекраснейших моментов юности. Правда, в ее юности было не так уж много прекрасных моментов.
Лизе-Лотта расхохоталась.
– Она тоже меня любит. Только она, в отличие от тебя, чиста и невинна. Мне хотелось познать любовь чистого существа прежде, чем я погружусь во мрак навсегда…
Милкену не хотелось, чтобы его трейдеры и сейлсмены тратили хоть какую-то часть рабочего времени на торговлю на собственные счета. Это явилось главной причиной того, что подразделение Милкена создало ряд инвестиционных товариществ для использования выявленных Милкеном возможностей вложения капитала. Он запретил торговать на личные счета, но разрешил всем служащим вложить определенную сумму в товарищества. Внутри офиса служащие в зависимости от обьема вложений в товарищества подразделялись на категории «А» и «Б». Некоторые привилегированные сотрудники, как, например, Аккерман, даже получали проценты от товариществ как часть жалованья. В ряде случаев Милкен предоставил подчиненным крупные персональные кредиты, дабы они имели возможность инвестировать всю требуемую сумму в своей категории.
И слова: «Поставь его на колени. Просто мысленно прикажи – и все…»
Она и сейчас выглядит моложе своих сверстниц.
Брюнетка последовала ее примеру, громко зачмокав от удовольствия.
Третий и четвертый мужья – учитель и архитектор – умерли, оставив ее безутешной вдовой: отчего-то мужские организмы оказались куда менее устойчивыми к таким испытаниям, как концлагеря и голод, а третий и четвертый муж Эстер пережили Аушвиц.
– Герр офицер… – пробормотал Димка жалобно, обращаясь к сидящему от него справа эсэсовцу, тому, что один раз в дороге все-таки удостоил его парой слов, – Мне надо в туалет…
Но Гарри знал, что на самом деле он был прав: его место на кладбище, под землей.
Аарон выглядел возбужденным. В первый миг Лизе-Лотта даже приняла это возбуждение за веселость… Обычно он был бледен, глаза – тусклые, движения замедленные. Сейчас глаза его горели, на щеках выступили розовые пятна. Он заметался по комнате, бессмысленно перекладывая вещи с места на место. Лизе-Лотта следила за ним с тупым недоумением, прижимая к себе спящего Михеля. А Эстер, кажется, сразу поняла… И задала только один вопрос, показавшийся бессмысленным Лизе-Лотте – но сразу понятый Аароном:
Она получила все, о чем мечтала. Поцелуи Курта – и даже больше, чем поцелуи! Приключения в старинном замке – даже больше, чем просто приключения, мало кто из героев любимых ею книг переживал такое! Раскрытие тайны, ужасной тайны, о которой она бы и помыслить не могла, даже в самых фантастических мечтах… Она получила все, о чем мечтала. Все – и даже больше. Но как же ей теперь плохо от этого!
А вампирша продолжала щебетать:
– Мое алиби в этом случае можете подтвердить вы сами, – заметил Вязников, посмотрев Антону в глаза честным взглядом.
– Конечно, – кивнул Вязников. Он отпил еще кофе, всячески изображая удовольствие. – И в других случаях я искал тоже.
…Подобные воспоминания нельзя хранить даже в самых отдаленных уголках своей памяти и уж тем более нельзя позволять им просыпаться, когда едешь в неизвестность в душном вонючем купе переделанного под тюрьму поезда.
«По-моему, это невозможно», -ответил Малхирн.
– Нет, – сказал Вязников.
Первой у тела Володи оказалась все-таки Маша, чьи голосовые связки не выдержали напряжения, и теперь из ее горла вырывался лишь слабый хрип. Когда Витя и Даня начали помогать Маше, она уже успела оттащить тело мужа на расстояние двух десятков метров от догоравшей машины и лишь после этого упала в обморок.
Окружающие были заняты своими делами и никто не обратил внимания на солдата с автоматом, а потому никто и не пытался его остановить.
Она не забудет никогда…
Майор Равдина позвонила в девять утра, Антон только вошел в кабинет, спал он этой ночью плохо – было душно даже при открытых окнах, – и потому не сразу понял, чего хочет от него женщина с властным и капризным голосом.
Утром третьего дня он собрался и уехал, никому ничего не объясняя и не обещая ничего.
Он был одет в какую-то длинную рубаху, разукрашенную яркими геометрическими узорами – наверное, что-то очень африканское, что полагается носить продавцу африканских сувениров.
"Боятся! – вдруг понял Димка, – Не меня боятся, не приказ выполняют – они просто боятся говорить о том, что происходит! Даже между собой… Им страшно…"
Хэл Рич уселся за письменный стол в своем кабинете в Kidder, Peabody и собрался с духом, приготовившись к плохому началу рабочего дня. Летом того, 1984, года он бок о бок работал с Сигелом в многообещающей сделке по поглощению $СА, сыгравшей, как известно, немалую роль во взаимоотношениях Сигела с Фрименом. Днем ранее он неправильно понял какое-то высказывание Сигела и нечаянно дезинформировал кого-то из Merrill Lynch. Разъяренный Сигел ворвался в кабинет Рича и начал так громко орать, что тот был вынужден прикрыть дверь,
Потом родные лица и голоса разбередили его память, а мать и сестры так рьяно взялись за его восстановление, так подробно рассказывали о его прошлом, что он просто не мог не вспомнить. Сначала были лишь проблески воспоминаний, яркие картинки, потом нахлынула память тела – звуки и запахи леса, из года в год наползавшего на плантацию и дом, из года в год вырубаемого… А потом память быстро стала восстанавливаться, так быстро, что студентов-медиков приводили посмотреть на Гарри, ибо его исцеление казалось врачам просто-таки чудесным.
Она отдавалась ему так, как не отдавалась никогда, никому.
Уилкис вернулся в Lazard, исполненный решимости оправдать надежды Ливайна.
Доктор Гисслер сам допросил его в присутствии обоих Хоферов и Магды.
– Год и два месяца, – кивнул Антон. – Но ведь стены не каждый день падают, а вы с ним как раз крупно повздорили, он, правда, сейчас уже и не помнит, с чего началось.
Гели была способна к самокритике.
Ужинать, однако, не пришлось. Антон предъявил удостоверение и повел разговор так, как считал необходимым. Он молчал всю дорогу, прокручивал в памяти сумятицу резниковских измышлений и все больше убеждал себя в том, что математик очень ловко водил их обоих за нос. Играл на том, что ни Антон, ни Илья, мягко говоря, не специалисты в интегралах и вероятностях. В доме Тихомирова Вязников устроит очередное представление, и нужно смотреть в оба, чтобы не упустить истинную подоплеку событий. Скорее всего, сельский водила не имеет к делу об убийстве Митрохина никакого отношения. Но именно это труднее всего доказать, когда тебе тычут в нос математические определения.
– Слышал – из окна. А что случилось?
– А зачем мне было о них знать? Господи, ты же физик по образованию, а не гуманитарий хренов, как твой Антон! Подумай своей головой: зачем мне было знать о Тихомирове? Теорема Вязникова гласит: обмениваются события, обладающие равными вероятностями. И все! Все! Достаточно знать, каким будет одно событие, а равновероятное ему природа найдет сама, это ведь естественный процесс, как сопротивление току или турбуленция.
«По-моему, это невозможно», -ответил Малхирн.
Вот теперь, когда серое пятно света возле разлома в стене исчезло, что означало безусловное наступление вечера, было действительно страшно вспоминать разорванные горла и почерневшие губы… Настало время вампиров, чудовища вышли на охоту, и им все равно кого слопать – фашиста или советского ребенка, им совсем нет дела до идущей где-то вне замка войны, они не собираются поддерживать ту или иную сторону… им все равно… они хотят кушать… Они хотят скушать всех.
Но, несмотря на заверения Милкена, возможность успешного осуществления сделки сразу же стала сомнительной. В ней не хотели участвовать даже самые надежные постоянные покупатели высокодоходных облигаций, особенно потому, что финансовые показатели и Тэрнера, и MGM в то лето ухудшались. В прессе появились скептические оценки: 7 августа «Нью-Йорк Таймс» сообщила, что «Уолл-стрит по-прежнему скептически относится к способности Тэрнера мобилизовать средства», а «Уолл-стрит джорнэл» 16 августа заметила, что, «несмотря на [гарантийное] письмо Drexel, остается неясным», каким образом Тэрнер сможет обслуживать огромный долг.
– Не считаю. Кстати, мы ведь еще не представились друг другу… Джеймс Хольмвуд, лорд Годальминг, к вашим услугам, миледи! Извините, что не могу встать и представиться, как подобает. Но я несколько ослаблен.
– А также о неожиданном закипании воды в холодном чайнике, – подхватил Антон, – о столкновении трех автомобилей на управляемом перекрестке в районе Плющихи, о пожаре в студенческом общежитии Гнесинки, об инциденте у крепостной стены Китай-города... Да, и утюг не забудьте!
Ранее, в июне 1982 года, Сигел пригласил Боски поиграть в теннис в недавно отстроенном по его и Джейн Дей планам доме в фешенебельном районе Гринс-Хармс. Это был современный, облицованный вертикальными серыми деревянными панелями дом с огромными, в два этажа окнами из зеркального стекла, из которых открывался вид на бассейн и залив за ним, где Сигел в последнее время катался на водном мотоцикле. Рядом с домом находилось то, о чем Сигел всегда мечтал, – собственные теннисные корты, устроенные среди сосен недалеко от берега.
Джозефу не понадобилось много времени, чтобы понять, почему Бёрнхем так стремился познакомить его с Милкеном. Милкен был не просто трейдером. Он, по сути, являлся одним из самых высокооплачиваемых сотрудников фирмы. Начав в 1975 году с капитала в 2 млн. долларов, он неизменно обеспечивал 100%-ную норму прибыли, зарабатывая для себя и своих людей премиальные фонды, достигавшие 1 млн. долларов в год. И он делал это в сфере, которую Джозеф почти не знал и считал неприглядной, – сфере высокодоходных, не имеющих рейтинга облигаций.
– Я вернул тебя уходящую жизнь. Это было правильно и справедливо: боги Рады одобрили меня. Твоя жизнь не должна была прерваться так рано. И, поскольку уходящую душу еще можно было вернуть… Я вернул ее. Конечно, после возвращения ты переживал неприятные ощущения. Это естественно. Душа успела отвыкнуть от тела. И пришлось заново к нему привыкать. Это – как клинок в неподогнанных ножнах… Вроде, и помещается, а сидит неловко. Если бы ты был простым человеком, ты бы перенес это легче. Ты бы радовался, что выжил. Наслаждался бы воздухом, солнцем, едой, алкоголем, сексом… И быстро забыл бы обо всем тягостном.
Глоток свежего сладкого воздуха.
К пальцам метнулись маленькие молнии, Даниил инстинктивно отдернул руки и зашипел от боли.
18. Явившись в апреле 1989 года в федеральный суд, чтобы заявить о своей невиновности по вынесении обвинительного акта из 98 пунктов, Милкен вымученно улыбался. По правую руку от него – его жена Лори. Непосредственно за ним – один из его главных «пиар»-представителей Кеннет Лерер. По бокам от Лерера – адвокаты Милкена Мартин Флюменбаум (слева) и частично заслоненный Артур Лаймен (справа, седой). За Лерером – брат Милкена Лоуэлл, сообвиняемый по обвинительному акту.
– Случай у Догилевых помнишь? – оживилась Криницкая, которая, похоже, рада была поменять тему разговора.
– Но… Не на восточный фронт?
А если нет – тоже не беда. Только придется потревожить смертный покой старого Фридриха Драгенкопфа. То есть, попросту вывалить его кости из гроба! Гроб у него хороший. Красивый – и сохранился великолепно. Фридриху гроб, по сути дела, уже ни к чему. Душа его далеко, а тело… Тело истлело. А вот вампиру обязательно нужен свой гроб. Таков порядок. И граф постарается порядок соблюсти. Ради Лизе-Лотты… Она заслуживает. Из нее получится прекрасная спутница в вечности! И очень хороший вампир.
Сегодня дед, как всегда, уговаривал Лизе-Лотту оставить Михеля дома.
Рассказав все это, Курт разрыдался, как ребенок. Он даже не стеснялся своих слез. И зло оттолкнул Магду, которая принялась было его утешать.
А этот мальчик – он не был ее сыном. Но она любила его даже сильнее, чем могла бы любить своего ребенка. Она любила в нем свою покойную подругу и своего покойного мужа. Она любила в нем свою счастливую юность. Она выстрадала этого ребенка.
"Скорее, товарищ Сталин, – тихонько шептал Димка, прижавшись носом к жалкому пучку соломы, – пожалуйста, скорее спаси нас!"
Он начал посещать потенциальных корпоративных клиентов, продавая то, что он называл «оборонительным продуктом Kidder, Peabody». Сигел доказывал, что за семь дней – как и предусмотрено Законом Уильямса, – в течение которых нужно отреагировать на захватническую попытку, компании должны следовать заранее подготовленной и тщательно продуманной оборонительной стратегии. Это означало, что, заключая договор с Kidder, Peabody и выплачивая ей изрядные гонорары, подобные тем, что получали Липтон и Флом, фирмы находятся в постоянной готовности к атакам извне и могут рассчитывать на то, что любая атака будет отбита. Липтон представил Сигела ведущим фигурам в сплоченной общине М&А и поручился за его план.
Как бы там ни было, обследование коридоров и комнат не подарило Димке ничего интересного, разве что позволило ему чувствовать себя увереннее в своих новых владениях.
Он погиб во Вьетнаме в августе 1969 года. Заживо сгорел в вертолете во время ослепительно-быстрого, мучительно-долгого падения в джунгли. Он оставил сиротой годовалого сына, названного – в честь деда и прадеда – Гарри.
– Я, – громко и твердо сказал Даниил, будто точку поставил.
Обмен инсайдерской информацией был лишь малой частью альянса Сигела и Фримена. Их отношения приносили взаимную выгоду и в других областях. Ранее в сделке с St. Regis ее инвестиционные банкиры из Morgan Stanley пообещали Сигелу, что они не допустят утечки информации о цене тендерного предложения Champion другой потенциальной стороне в сделке (имея в виду, что они не будут пытаться вызвать войну цен тендерных предложений). Сигел через свои рыночные источники узнал, что, несмотря на свое обещание, Morgan Stanley использует Champion, пытаясь улучшить сделку[62], что неизбежно вылилось бы в более высокое вознаграждение для Morgan Stanley. Сигел немедленно сообщил об этом Фримену, который передал информацию самому Джону Уэйнбергу, главе Goldman, Sachs. Goldman предъявила претензии Morgan Stanley, и в тот же вечер Champion настояла на подписании окончательного соглашения о слиянии. Kidder, Peabody также воспользовалась этой информацией, чтобы добавить к своему пакету акций St. Regis свыше 100 000 штук.
– Нет, – упрямо сказал Антон. – Что значит – со мной безопасно? И почему – пока?
Отто рванулся к нему, не разбирая дороги, спотыкаясь на влажных от росы камнях и раздирая пижаму о кусты.
Все, казалось, было до смешного просто. В течение нескольких недель Уилкис не мог думать ни о чем другом, кроме предложения Ливайна. По зрелом размышлении он пришел к выводу, что ведь и правда, все на Уолл-стрит, по-видимому, используют, конфиденциальную информацию в своих интересах. Какой, в самом деле, от этого ущерб? Разве он, честно зарабатывая на жизнь, не обогащает зачастую инвестиционных банкиров, которые при этом не приносят обществу почти никакой пользы?
Смертные не знают такого единения.
– Дальше, – продолжал Антон, переведя палец к следующей позиции в списке. – Двадцать первое января этого года. Сильный ветер, гололед, но небо ясное, это все свидетели говорят, да и метеослужба утвеждает то же самое. И вот с этого ясного неба в девятнадцать пятьдесят три прямо в группу людей, выходивших из гастронома "Улыбка", бьет молния. Два человека получают ожоги второй степени, один – сильнейший удар током. К счастью, летальных исходов нет. Нет и объяснений – впрочем, в данном случае эксперты к делу даже не приступали. Несчастный случай, природное явление. А почему с ясного неба – пусть физики или метеорологи объясняют, это научная загадка, к милиции отношения не имеет.
Но на этот раз Август Хофер ответил ей строгим взглядом:
Другую – тоже довольно старую, но вполне обычную на вид – оставил себе.
– Жулик он, вот с чего началось, – объявил Вязников. – Журнал я у него покупал. Дал сотню, а он мне – рубль двадцать сдачи. И стал утверждать, что не сотню я ему дал, а десятку. Но я-то точно знал, что сотню, эта купюра у меня единственная была в кошельке, остальное – мелочь. Сто рублей – не маленькие деньги, для меня, во всяком случае. Почему я должен был их дарить какому-то проходимцу?
Гораздо больше ее беспокоило то, что Гарри стал необщителен, порвал со всеми своими прежними друзьями и даже с невестой, милой девушкой Салли О’Рейли, которая так преданно ждала его возвращения… Это было очень, очень нехорошо с его стороны! Правда, Кристэлл не переставала надеяться, что в отношении Салли, Гарри еще одумается.
Он так рисковал, вытаскивая Лизе-Лотту вместе с ее отродьем из гетто. А она даже не способна была сделать вид, что любит его, заставляла страдать. Но – «неизменно была добра». И добрее «фрау Шарлотты» Курт никогда не встречал людей! А еще – она была чистая, верная, идеал немецкой жены, прекрасная женщина. И, оказывается, не она была виновна в том, что совершила расовое преступление, а… Доктор Гисслер! Он позволил ей выйти замуж за этого еврея. Он не защитил свою внучку. Такую хрупкую, нежную, беззащитную! Бедненькая «фрау Шарлотта» чудом не погибла! Курт искал ее – но не мог найти… Они встретились совершенно случайно…
«Вы знаете меня как стойкого защитника мишеней», – начал Сигел, вытащив из-под стола и надев белую ковбойскую шляпу, символизировавшую респектабельную Kidder, Peabody. «To, что я перешел в Drexel, еще не означает, что я изменил своим убеждениям», – сказал он, подмигнув и заменив белую шляпу черной, извлеченной оттуда же.
Лизе-Лотта Гисслер умирала.
Таня училась бояться по настоящему – без слез, без жалоб, без истерик, сосредоточенно и напряженно. Она могла улыбаться, болтать ни о чем, утешать кого-то или ругать, даже спать – и при этом она не переставала бояться.
– Через три дня, – мрачно сказал Вильфред, – Я уеду через три дня.
3. 200-акровое поместье Боски в округе Уэстчестер включало в себя особняк в георгианском стиле, крытый теннисный корт с надувным куполом и примыкающие корты для игры в сквош. Ковровое покрытие было украшено рельефной монограммой IFB – инициалами владельца. Позднее Боски подал заявку на переделку особняка в копию Монтичелло, дома Томаса Джефферсона.
"Потерпи, потерпи еще немножко, дорогой. Еще совсем чуть-чуть".
Значит, и у Светки в ушах зазвенело, – подумал Антон. А Вязников перевел взгляд на хозяйку дома и сказал смущенно:
– Сейчас, – сказал Илья. – Я только задам Даниилу Сергеевичу один-единственный вопрос, а потом поглядим, что произойдет. Вернемся к пикнику. Кто-то должен был зажечь спичку, верно? Причина должна была существовать – это ваши слова. Никто из присутствовавших в тот момент на поляне со спичками не баловался.
– Антон Владиславович, – сказал Вязников, – по-моему, вы уже достаточно подготовили ситуацию: сначала поджарили меня на медленном огне, потом остудили замечательным вином и едой. Не настолько же я туп, чтобы не понимать смысла ваших действий. Давайте говорить прямо.
– Да, это была я, – произнесла она, прочтя его мысли и добавила удивленно, – Как странно, почему ты не послушался приказа?… Твой напарник послушался, а ты нет…
Однажды в августе он услышал крик своей жены Нэнси. Он бросился к ней и увидел в бассейне погруженное в воду тело полуторагодовалого приемного сына. Когда Малхирн, работавший в свое время спасателем на пляже, вытащил ребенка из воды, тот не дышал. Осторожно, стараясь не причинить вреда легким младенца, он начал делать искусственное дыхание способом рот в рот. Эта мера оказалась успешной, и Малхирны отвезли ребенка в больницу. Спустя четыре дня малыш снова был в норме.
Третий и четвертый мужья – учитель и архитектор – умерли, оставив ее безутешной вдовой: отчего-то мужские организмы оказались куда менее устойчивыми к таким испытаниям, как концлагеря и голод, а третий и четвертый муж Эстер пережили Аушвиц.
Пуля ударила Вильфреда в грудь и отшвырнула к стене, но он пока еще не чувствовал ни боли, ни слабости. Он видел перекошенное лицо генерала, направленный на него пистолет, он уже понимал, что убит, но понимал так же и то, что Сила еще не покинула его.
Глаза Мойше таинственно сверкнули, поймав последний отблеск фонарика, который затем погас, отдавая мальчишек непроглядной темноте, столь абсолютной, что у Димки даже заболели глаза, не нашедшие на чем остановиться, и закружилась голова.
Магда покорно пошла за ним, подняв свой дощатый, облезлый гроб.
Кровь горячей струей ударила в небо, заполнила горло, потекла внутрь, туда, к источнику холода, согревая ее…
Одним из крупных достижений Милкена на начальном этапе этого, так сказать, пропагандистского тура было привлечение группы богатых финансистов, в основном евреев, которые владели страховыми компаниями. Никто из них не принадлежал к истэблишменту Уолл-стрит. Они не беспокоились из-за дурных ассоциаций, связанных с низкосортными облигациями, и им импонировали новые идеи Милкена. Первыми новообращенными» стали Сол Стайнберг, Мешулам Риклис и Карл Линднер, причем Линднер, нееврей из Цинциннати, стал у них кем-то вроде духовного отца. Когда их годовая доходность совпала с прогнозами Милкена и даже превысила их, они стали еще более крупными его инвесте рами и клиентами Drexel. Что же до самого Милкена, то его, похоже, совсем не тревожило, что КЦББ ведет расследование по делу Линднера, что тот не окончил даже средней школы, что его начала остерегаться общественность Цинциннати и что многие на Уолл-стрит считают его парией. Не волновало его и то, что Стайнберг захватил контроль над Reliance Insurance Co. и пытался, правда, безуспешно, насильственно поглотить гигантский Chemical Bank, что привело в ярость элиту банковского мира и ее союзников – инвестиционных банкиров. Или то обстоятельство, что Риклис начинал как бедный иммигрант из Израиля и разбогател на кинотеатрах и торговле спиртным. Всем им в разное время был дан на Уолл-стрит от ворот поворот, и они никогда не забывали, что Милкен привлек их в качестве клиентов.
Надо есть. Все до последней крошечки. Пока дают.
– Ты чего? На каком языке говоришь?
Рейча, похоже, удалось убедить. Он сообщил Ливайну о тайно готовящемся поглощении крупной американской нефтяной компании Kerr-McGee. Рейч не участвовал в работе над этой сделкой, но ее масштаб был настолько впечатляющим, что вызвал в Wachtell множество пересуд. Это должно было стать первым поглощением в истории, когда сумма сделки достигла бы 1 млрд. долларов. Wachtell работала над этим проектом вместе с Lazard, которая была нанята Elf Aquitaine, чтобы исследовать возможность поглощения Kerr-McGee. Теперь же создавалось впечатление, что дело продвигается. Рейч думал, что Ливайна его рассказ поразит.
Вскоре после того памятного ужина Льюис перешел на работу к Боски, но менее чем через год они серьезно поругались, и Боски его уволил. Предметом разногласий стали 250 000 долларов премии Льюиса. Боски позвонил Малхирну и спросил, что делать. «Заплати ему, Айвен, – сказал Малхирн. – Какое это имеет значение?»
Твердый холод и сырость камней, на которых лежала. Жжение в разбитых коленках и ладонях. Тупую боль в ушибленной голове. Головокружение… И невыносимое страдание души!
– Отвечайте на вопрос! – резко сказал Антон.
– Задерни шторы… – попросил он лениво, – Солнце…
За каким непотребным занятием отец хотел застать его – теперь?!
Раду поцеловал Лизе-Лотту в губы, подхватил на руки и положил в гроб. Но не только не запер на замок – даже крышку опускать не стал! Лизе-Лотта видела, как он взвалил тело солдата на плечо и понес его прочь. Она проводила его удивленным взглядом. И почувствовала, как неудержимо клонит ее в сон. И она заснула – едва успела уронить на гроб крышку…
Проснулась она от резей в пустом желудке. А еще – от слабого, но ритмичного звука, нарушавшего тишину подземелья. Словно тихие, легкие шаги… Гели успела услышать их еще во сне, потом открыла глаза – и ее буквально резануло светом, очень ярким в кромешной тьме подземелья.
– Ну да. Они не тронули тебя, и мальчишку того бросили.
Мойше ушел, оставив Димке фонарик, открывалку для консервов и фляжку с водой. Фонарик велел беречь – потому как батарейки не вечные, да и воду…
– Я не могу с вами… К сожалению, не могу… Да и потом, у меня еще есть дела в замке.
Может быть, он даже был единственным, кто почувствовал это прикосновение, потому что остальные только отплевывались и смахивали пыль с одежды…