ВСЕ ТРОЕ

Почему-то не спалось.
Несколько пар ног глухо топали по толстому ковру, устилающему пол комнаты мальчика, грохали дверцы шкафа, промялся пуховик у самого димкиного лица, когда чья-то рука оперлась на него – кто-то заглядывал под кровать.
Все-таки они – все трое – родственники! И в жизни, и в смерти. Их породнила кровь, выпитая друг у друга. И кровь, выпитая у их жертв. И все эти долгие годы сумеречного существования неупокоившихся… Нет, они будут защищать друг друга.
– Жалко, – сказал Володя, не оборачиваясь. – Красивое место, и чисто здесь.
– Давай и нам, – согласился Антон. – Но тогда уж по полной программе: с твоими коронными тостами.
Кроме того, Сигела привлекала аристократическая аура Kidder, Peabody. Kidder, Peabody&Co. была основана в Бостоне в 1865 году, в самом конце Гражданской войны, и являлась одним из старейших инвестиционных банков страны. Вскоре после войны Kidder увеличил свой капитал на волне железнодорожного бума, прежде всего благодаря Atchison, Topeka&Santa Fe. Среди его клиентов числились две респектабельные государственные компании – U.S. Steel и American Telephone&Telegraph.
– Я только надеюсь, что дед позаботился о ней, спас ее… И малыша. Хотя бы их. Вряд ли он мог бы спасти Аарона. Или Эстер… Господи, я часто бывал в доме Аарона… У него такие милые родители… Господи, Боже, я не понимаю, не пойму никогда… Как это все могло случиться в Германии?!! – Джеймс стиснул кулаки, потом медленно разжал пальцы и странным долгим взглядом посмотрел на свои ладони.
Руководство National Can воспротивилось, и тогда Познер прямо предложил компании или выкупить его долю с огромной наценкой (тактика гринмейла), или осуществить вместе с ним и Drexel собственный выкуп на заемные средства, в результате которого 80% акций будет принадлежать ему, а остальные 20% – менеджменту. Познеру, разумеется, не было необходимости напоминать о том, что третьей альтернативой является поглощение им компании и увольнение всего руководства.
Твердый холод и сырость камней, на которых лежала. Жжение в разбитых коленках и ладонях. Тупую боль в ушибленной голове. Головокружение… И невыносимое страдание души!
Hadley Lockwood сделала для Ливайна заказное резюме, специально «нацеленное» на Drexel. Оно было едва ли не пародией на ценимые в ту пору качества и начиналось так: «Деннис характеризует себя как человека, который искренне любит делать две вещи – заключать сделки и зарабатывать деньги».
Верил, когда смотрел на себя в зеркало – смотрел на красивого молодого мужчину с жесткой линией рта, со стальным блеском в глазах, одетого в красивую черную форму, внушавшую уважение, восхищение и трепет, и он думал, что прошлого не существует, что оно растворилось во времени, заросло плесенью, покрылось пылью, превратилось в зыбкую тень, которая оживает только в том случае, если ты сам позволяешь ей ожить.
20. Первое столкновение Милкена с потенциально враждебной аудиторией имело место на слушаниях в конгрессе, проведенных в апреле 1988 года по инициативе конгрессмена Джона Дингелла. Следуя совету своего адвоката, легендарного Эдварда Беннетта Уильямса (на фото – рядом с Милкеном), Милкен, воспользовавшись Пятой поправкой, отказался отвечать на вопросы. Позднее в том году Уильямс умер, и прилетевший в Вашингтон Милкен плакал на похоронах, закрыв лицо ладонями.
Чтобы за все это платить, Ливайну приходилось гораздо чаще посещать Bank Leu на Багамах. Эти поездки он часто описывал коллегам как азартные увеселительные прогулки. Тамошние банкиры зачастую были вынуждены лезть из кожи вон, чтобы собрать для Ливайна достаточное количество стодолларовых банкнот, так как от более мелких купюр он отказывался. В одном только 1984 году Ливайн снял со счета 200 000 долларов в марте, 200 000 долларов в июле и 90 000 долларов в декабре. Все эти деньги он, по-видимому, потратил.
Милкен не производил впечатления на собеседников ни из голливудской среды, ни даже из деловых и профессиональных кругов. Он не читал почти ничего, кроме исследовательских отчетов, проспектов[36], и других финансовых документов. Милкен поражал коллег более чем скромными познаниями в искусстве, литературе, политике и крайней неосведомленностью даже о текущих событиях, выходящих за рамки его непосредственных интересов.
Малхирн, работая в Merrill Lynch, стал мультимиллионером, когда ему еще не было и 30. В 1980 году он купил огромный дом в викторианском стиле на побережье в элитарном городке Рамсоне, штат Нью-Джерси. В свое время этот дом был завещан Церкви одним состоятельным прихожанином, и в нем проживал кардинал Фрэнсис Спеллмен. Мать говорила Малхирну, что он тратит слишком много денег. «Откуда ты знаешь, что я трачу слишком много денег, – спросил Малхирн, – если не знаешь, сколько денег у меня есть?» «Это же 400 000 долларов! – воскликнула она. – Это слишком большие деньги!»
– Ну да…
Но отец выглядел слишком мрачным… А притворяться он не умел.
Не бывает, наверное, крепче и пламеннее веры, чем вера мальчика Димки в товарища Сталина. Ему даже казалось, что великий вождь, слышит сейчас его шепот, что страдает так же как и он, что качает головой, что глаза его полны скорби, Димке даже показалось, что он слышит его бесконечно родной голос, с легким грузинским акцентом:
А теперь Димка подумал, что Георгий Иванович наверное и правда верил в то, что Бог есть. По настоящему верил! И может быть, даже это знал?…
– Мне тоже, Курт, – откликнулась Лизе-Лотта, думая о своих собственных неприятных заботах.
Жизнь в доме деда казалась ей кошмаром в детстве – но после гетто она могла притерпеться к чему угодно. Правда, в гетто рядом с ней были любящие и любимые люди. А теперь – теперь у нее остался только Михель. Только мальчик, которого она должна была опекать и защищать. Мальчик, на которого она никак не могла опереться! И все-таки со временем Лизе-Лотта начала чувствовать себя в доме деда спокойно и защищенно. Несмотря даже на Курта и Магду!
Магда уважала доктора Гисслера, потому что понимала: он действительно великий ученый. И она искренне сочувствовала ему. Так что неприязнь к внучке доктора Гисслера – ее звали Лизе-Лотта и она была на шесть лет старше Магды – зародилась еще тогда. Магда искренне негодовала. Как Лизе-Лотта могла покинуть старого, больного деда? И на кого она променяла его? На жида! На поганого жида! Вот они, все таковы, богатенькие девочки, рожденные на шелковых простынях и выросшие в пуховых гнездышках, на всем готовеньком! Или порочны, или безмозглы, или… Быть может, Лизе-Лотта просто не способна была принять самостоятельного решения? Куда ее ведут за ручку – туда и идет? Позвал еврей замуж – пошла. Позвал еврей уехать с ним – уехала. И ведь наверняка не сладко пришлось ей…
Несмотря на снижение доходов Fischbach и цен на ее акции, Джозеф оказал лишь видимость сопротивления. Он примирился со сделкой, оправдывая это тем, что Fischbach – одна из крупнейших компаний в своей отрасли и участие в ее покупке выгодно для Drexel. Он даже настоял на том, чтобы доходы от всех размещений облигаций компаний Познера тратились исключительно на акции Fischbach. Кроме того, ему удалось слегка изменить условия предложения о поглощении. Однако ни один из сотрудников Drexel, хорошо знакомых с ситуацией, не сомневался в том, что именно Милкен, а не Джозеф, – главный, если можно так выразиться, архитектор сделки.
– Я же говорю: охотиться в деревне! Раду, как проснулся, сразу ушел туда.
Гарри постоял еще немного, судорожно пытаясь вспомнить что-нибудь еще, что ему следовало бы спросить у Джонни. Но больше ничего на ум не приходило. Поэтому он решил, что пора бы откланяться.
– Мы должны уничтожить их всех, – твердо сказал Джеймс, высвобождаясь из-под руки Гарри. – Уничтожить сам замок. Я понимаю, Гарри, это – ваша фамильная собственность… Но здесь гнездо этих тварей! Мы можем неделями бродить по подземелью – но так и не найдем, где они прячут свои гробы. Я убил главного над ними, а бедняжка Лизе-Лотта сама убила себя… В ней было слишком много человеческого, чтобы оставаться вампиром. Слишком много любви и веры. Но все равно они побеждают! Ведь их стало больше! Теперь их четверо: три женщины и мужчина. А может стать еще больше… А скольких они убьют, чтобы продолжить свое гнусное существование?
– Интересует! – воскликнул Антон. – Просто, – не удержался он от едкого замечания, – прошло уже... м-м... восемнадцать суток после того, как я послал факс...
…Натужно заскрипели колеса, лязгнули буфера, поезд тронулся. Скоро снова можно будет подышать, прижавшись носом к щелочке под дверью.
Вследствие этого Мурадян позвонил в свой офис и сказал, что кому-то надо прилететь во Флориду с папкой с красными тесемками. Сделать это вызвалась молодая сотрудница Мэрайя Термайн. По прилете она провела с Мурадяном целый день, разбираясь с разложенными на кухонном столе отчетами о прибылях и убытках по всем акциям Боски/Милкена. Боски распорядился, чтобы Мурадян уладил все противоречия с неким «Тёрменом» из офиса Drexel в Беверли-Хиллз. Позвонив, Мурадян выяснил, что там нет никакого Тёрмена, а есть Чарльз Тернер. Боски никак не мог правильно произнести его фамилию; Тернер, который вел аналогичные записи для Милкена, зачитывал по телефону калькуляцию Drexel, и они пытались урегулировать разногласия, которых было очень много. К концу отпуска Мурадяна они были далеки от завершения работы.
Лизе-Лотта сама выходила к нему.
– А нас привезли сюда, чтобы кормить их… – неожиданно для себя проговорил Димка.
Когда она почувствовала, что Курт больше не реагирует на боль, а сердце его трепещет предсмертной синкоппой, Лизе-Лотта сделала то же, что сделал для нее Раду: прокусила свое запястье, отворила для Курта свои вены! Когда первые капли упали на губы Курта, лежавшего без движения и без чувств, словно умирающий или уже мертвый, – он вдруг пробудился и жадно схватил ее руку. Он сосал ее кровь, как младенец. А Лизе-Лотта смотрела на него со счастливой улыбкой. Ей было больно… Но даже в этой боли она находила какую-то сладость.
Снова Курт…
– К тебе? – усомнился Антон. – Так ведь поздно уже. Пока доберусь...
Инцидент с Сигелом вывел Рича из душевного равновесия. Он задавал себе вопрос: а не была ли оптимистическая переоценка Гордоном личности Сигела преждевременной? Однако на следующий день Сигел появился в дверях его кабинета с едва ли не застенчивым видом. «Ты в порядке?»– спросил он Рича, и тот, слегка замявшись, ответил утвердительно. «Извини за вчерашнее, – сказал Сигел. – Я был расстроен. Мне не следовало кричать». Рич почувствовал себя лучше.
– Не знаю… Это.
На втором году обучения в числе преподавателей оказался доктор Фридрих Гисслер, один из ведущих гематологов Германии. А тема болезней крови более всего интересовала Магду. Гисслер взял ее к себе на факультатив, а через год пригласил ассистировать в своей лаборатории. Это было большой честью, а главное – значительным шансом сделать научную карьеру. И Магда воспользовалась этим шансом. Случилось это в 1936 году, то есть через год после принятия известных расовых законов. Соглашаясь работать в лаборатории Гисслера, Магда уже знала, что ее предшественником был очень талантливый еврей, который, помимо всего прочего, исхитрился жениться на единственной внучке доктора Гисслера, причем настолько запудрил мозги этой дурочке, что год назад она уехала вместе с ним из страны. Доктор Гисслер был на хорошем счету у нового правительства. И о внучке не имел никаких сведений. Очень прискорбно, если учесть, что сын его и невестка погибли давным-давно. И других родных, – кроме внучки, совершившей расовое преступление, и расово неполноценного правнука, которого пустоголовая внучка умудрилась прижить от своего еврея, – у доктора Гисслера не было.
Вечером Димку отвели в душ, выдали мыло и полотенце, потом – чистое белье и рубашку.
Гарри, приземлившись на собственный рюкзак, наблюдал за его стараниями без особого энтузиазма. Ну, какой смысл возиться с костром? Слабенькому огню ни за что не согреть такое огромное подземное помещение. Сырость и холод царили здесь столетиями! Чтобы выгнать их отсюда, нужен как минимум – старомодный калорифер. А может быть, и его жара не хватит.
Идея о том, что погибшему Митрохину кто-то из компании подложил в еду горючий препарат, не имеющий ни вкуса, ни запаха, представлялась Антону бредом полоумного. Но поскольку спонтанное внутреннее самовозгорание выглядело бредом сивой кобылы в ясную летнюю ночь, то есть чепухой еще более высокого порядка, то приходилось рассматривать версию, которая в иных обстоятельствах следователю, конечно, и в голову не пришла бы.
Впрочем, сейчас доктор Гисслер не обманул бы даже незнакомого человека, потому что глаза его, обычно – по-стариковски тусклые, сейчас горели, как у хищника, почуявшего добычу.
Эстер вообще все время влюблялась, бегала на свидания, хитрила… Вся ее жизнь была – сплошное приключение. Сплошной порыв страсти.
– Может быть мне сбежать? – прошептал он, – Просто сбежать?!
Немцы пришли в неурочное время, когда их ждали меньше всего, поэтому их появление вызвало шок и настоящую немую сцену – с разинутыми ртами и широко раскрытыми глазами, с постепенно вытягивающимися и бледнеющими лицами.
Атмосфера была напряженной. Милкен проводил за рабочим столом по 14 часов в сутки. У него появились темные круги под глазами. На протяжении полугода он называл Джима Дала «Том», и Дал боялся его поправлять. Дал сказал Лоуэллу, что «Майк дерьмово выглядит», и Лоуэлл ответил: «Меня он тоже беспокоит».
Никто не знал ни цели назначения, ни задач, которые будут перед ними поставлены, поэтому домыслов и идей по этому поводу было великое множество… Ни одна не подтвердилась! Слишком уж неожиданным оказалось и место назначение и первый же приказ.
И вдруг, в декабре 1941 года – словно гром среди ясного неба! – Курт, уехавший куда-то на восточные территории, вдруг вернулся вместе с Лизе-Лоттой Гисслер. Вместе с внучкой доктора Гисслера, с той самой, которая когда-то вышла замуж за еврея, а потом – бросила деда. Курт нашел ее в каком-то гетто и решил спасти. Да не ее одну – он привез еще и мальчишку, маленького кудрявого жидененка! И доктор Гисслер принял их обоих…
– Неужели ты хочешь нас обидеть?
Мысленно воздев очи горе, Антон опять переключился на дело о сожжении Митрохина и подумал, что у Ильи уже есть, вероятно, более точные сведения о том, какую скорость превысил погибший, сунувшись в багажник стоявшего автомобиля.
– Крепостную стену тоже я развалил? – удивился Вязников.
Первое время Курт ходил обнаженным: таким он сбежал с прозекторского стола, таким пришел в подземелье. Потом он нашел свою форму и надел ее – он привык ходить именно в форме, старинная одежда не привлекала его. Но, к сожалению, он уже не мог быть таким аккуратным, как при жизни, потому что избрал себе оригинальное место для дневного сна: он вынул плиту из пола рядом с тем местом, где стоял гроб Лизе-Лотты, и зарывался с головой в сырую землю. Теперь от него всегда пахло землей, и на волосах, и на одежде его была земля. Поэтому из всех живых мертвецов замка Карди он выглядел самым мертвым… Только что восставшим из могилы.
Они проснулись окончательно, они поняли, что происходит.
Дело получило необычайно широкую огласку; выплыла сенсационная история об известном адвокате-алкоголике, любовниках-гомосексуалистах и тайных встречах в шикарных ресторанах и поло-клубах. Больше никто из Kidder, Peabody в скандале замешан не был, и фирма попыталась было приуменьшить свою причастность к делу, но свидетельские показания ее генерального юрисконсульта Роберта Кранца оказали Kidder медвежью услугу, высветив полнейшую несостоятельность ее отдела надзора.
Наверное, не хотела ничего знать. Не хотела понапрасну расстраиваться, потому что и в самом деле ничего не могла изменить. Не могла – и не хотела.
Что-то темное появилось на дороге.
– Хорошо, что хотя бы мои туфли подходят. А то твои – вовсе никуда не годятся. А у нее была крохотная ножка… Как у Золушки. Все так говорили. – тихо пробормотала Лизе-Лотта, словно бы и не обращаясь к Гели.
– Жулик он, вот с чего началось, – объявил Вязников. – Журнал я у него покупал. Дал сотню, а он мне – рубль двадцать сдачи. И стал утверждать, что не сотню я ему дал, а десятку. Но я-то точно знал, что сотню, эта купюра у меня единственная была в кошельке, остальное – мелочь. Сто рублей – не маленькие деньги, для меня, во всяком случае. Почему я должен был их дарить какому-то проходимцу?
Хилл тайком расспрашивал подчиненных, пытаясь выяснить, кто и что делает в тех или иных сделках. В случае с Ливайном он узнал, что большую часть математических расчетов тот переложил на юного студента Гарвардской бизнесшколы Аиру Соколоу, проходившего в фирме летнюю практику. В отличие от Ливайна Соколоу был скромным, прилежным и до педантизма скрупулезным в работе. Изо всех сил стараясь произвести хорошее впечатление, Соколоу стал для Ливайна легкой добычей: он часто оставался допоздна и работал по выходным, лишь бы только выполнить задания. Соколоу никогда и ни на что не жаловался. В конце концов Хилл вызвал Ливайна к себе. «Тебе меня не одурачить», – сказал он и добавил, что Ливайну не видать повышения, пока тот не освоит элементарных профессиональных навыков.
Гели взвыла и отшатнулась от Лизе-Лотты.
Другим фактором, стимулировавшим манию поглощений, стала либеральность налогового законодательства в части выплаты процентов по кредитам. Дивиденды, выплачиваемые по акциям, не подлежали вычету из налогооблагаемой базы, в то время как проценты по кредитам вычитались полностью. Приобретение активов за счет заемных средств давало ощутимую выгоду. Избрание в 1980 году Рональда Рейгана президентом было воспринято как знак того, что отныне в работе на финансовых рынках «все средства хороши». Одним из первых официальных актов министерства юстиции Рейгана было постановление о прекращении грандиозного, длившегося 10 лет антимонопольного судебного разбирательства по делу IBM. Огромные размеры компаний, по-видимому, не представлялись проблемой в новой эре необузданного капитализма. Неожиданно тенденция к укрупнению наметилась в таких и без того олигополистических индустриях, как нефтяная, где во времена Картера о поглощениях компаний никто и не помышлял.
Она вспомнила, что ее зовут Лизе-Лотта Гисслер.
Пристально глядя в спину солдату, Лизе-Лотта собрала все силы – и приказала!
И само собой, даже мысли никому не приходило в голову, чтобы работать спустя рукава или как-то портить оборудование или детали. Убить запросто могли и за случайную ошибку, о том, что будет, если поймают за преступлением даже думать не хотелось. По крайней мере, быстрой смерти в таком случае ждать уже не стоило, поиздеваются вдоволь, чтобы другим неповадно было…
Они въехали в ворота замка на четырех автомобилях. Рокот четырех моторов затих одновременно, защелкали дверцы, выпуская людей наружу… И воцарилась тишина. Они стояли и смотрели на замок.
Ее Курт!
– А ваш отец, Гарри Карди?! Он тоже сумасшедший?
В конечном счете в значительной степени благодаря покупкам Малхирна цена достигла 45 долларов. Спустя несколько минут Малхирн увидел, как на ленте появилось сообщение о продаже пакета в 6,7 млн. акций Gulf+Western. Он понял, что Боски вышел из затруднительного положения, продав свою долю самой Gulf+Western, и оставил его с новой большой позицией. Далекий от того, чтобы ему «нравились» акции, Боски взвинтил цену, чтобы избавиться от них с большей прибылью, «Сукин сын», – громко сказал Малхирн, ни к кому не обращаясь.
– А как ты думаешь, что с ней могло случиться? – испуганно спросил Димка.
Он увидел заскорузлый ствол дерева, пучок травы – больше ничего.
Они только мнят себя специалистами, но на самом деле – в глубине своих гнусных гнилых душонок – они не верят в вампиров… Они вообще ни во что не верят. Кроме как в свое превосходство над другими народами.
«Ни в коем случае, – огрызнулся Малхирн. – Денег ты от меня вообще не получишь – ни чеков, ни наличных».
– Я вас понял. Знаете, Антон Владиславович, я думал, что вы другой. В гости вот позвали, и все так мирно и хорошо. А оказывается...
А может быть, даже молодоженами.
И Раду напоил Курта своей кровью…
Гели раскраснелась, смущенная неожиданными комплиментами, и сделала шаг к Курту.
– Хорошо, – согласился Антон.
Сигел был слишком занят в Drexel, чтобы уделять пристальное внимание продаже его прежней фирмы, хотя понимал, что, останься он в ней, его пакет акций стоил бы миллионы. После его перехода в Drexel ему выделили кабинет, смежный с кабинетом Ливайна. Он начал новую жизнь одного из управляющих отделом М&А вместе с Блэком и Кеем. Вскоре он обнаружил, что в отделе, по сути, отсутствует менеджмент. Блэк работал со сделками и развивал контакты с Западным побережьем; вклад Кея в общее дело был, по мнению Сигела, мал. Во избежание конфликтов интересов внутри отдела Сигел ввел строгое разделение полномочий в работе со сделками и установил соответствующий контроль, которые, к его немалому удивлению, практически отсутствовали.
Мальчик был чуть постарше. И он не плакал. Настороженно и недоверчиво смотрел то на Таню, то на свесившегося с "верхней полки" Димку, потом, покосился на свою спутницу, поморщился и сказал:
– А змея исчезла во время катастрофы?
Магде захотелось обнять Курта, прижаться к нему, ощутить всей своей кожей – жар его тела, покрыть его, спящего, поцелуями… И пробудить – для новой страсти. Очень хотелось. Но она решила подождать. Пусть поспит еще немного. Она и так замучила его вчера.
Ответить Ромашин не успел – за шкаф заглянул давешний грузин по фамилии Долидзе.
Мальчишки невольно отпрянули, но существо только коснулось блестящего металла и тот час же с яростным шипением отдернуло руку.
… В ушах звенело так сильно, что он не слышал ни окликов, ни удивленных вопросов, он шел туда, куда вела его ярость. Нужно было слушаться ее, иначе она грозила затопить, раздавить, уничтожить.
И сейчас – ей все еще десять лет и больше всех на свете она боится деда.
Скорее всего, мальчишка был теперь там же, где и Холгер Котман и искать его не было больше смысла.
– Вас-то в чем, извините? – поднял брови Ромашин. – И кстати, как...
Доктор Гисслер заговорил о необходимости развода Лизе-Лотты и Аарона. Лизе-Лотта вернет себе девичью фамилию и малыш Михель тоже будет носить фамилию «Гисслер». А семейство Фишеров покинет страну!
Он сдавался. Менял гнев на милость. И Магда наслаждалась – прекрасно зная, что никогда, ни за что не перестанет его преследовать своей любовью… Пока жива. И пока жив он.
– Да? – отозвался Репин. – Вероятно, ты прав. Но все-таки я бы на твоем месте...
Джеймс поднял голову и посмотрел на Лизе-Лотту.
Соседа звали Пауль фон Книф, он был сыном очень влиятельного в Мюнхене человека, Михеля фон Книфа, владельца процветающей обувной фабрики, именно Пауль и привел в Вильфреда в тот спортивный клуб, куда попасть было совсем не легко, где занимались спортом и общались представители может быть не самой золотой молодежи, но близко к тому.
Некоторые комнаты преобразили для жилья, постели застелили чистыми простынями, солдаты уже перенесли туда личные вещи путешественников. Сами солдаты разместились на первом этаже замка, превратив столовую и парадную гостиную – в казармы. В общем-то, жилые комнаты в замке можно было бы назвать даже благоустроенными… И в любом случае – очень красивыми.
Фримен и Сигел продолжали тесно взаимодействовать в сделке со Storer даже тогда, когда она вошла в тупиковую стадию затяжной борьбы за голоса акционеров. Потом, примерно 4 июля, начали ходить слухи о том, что еще одна компания намерена вступить в борьбу за Storer. Фримен предупредил Сигела, и тот немедленно передал эту ценную информацию Крейвису, который находился в Лондоне, где посещал матчи открытого чемпионата Великобритании по теннису на кортах Уимблдона. Через неделю компания под названием Comcast объявила о собственном тендерном предложении, и Фримен позвонил Сигелу. «Сможет ли KKR конкурировать с Comcast?» – хотел знать Фримен. Сигел заверил его, что сможет. Он полагал, что Крейвис не будет возражать против утечки информации с его стороны. Ранее он в общих чертах рассказал Крейвису о своих беседах с Фрименом, и тот, хотя никогда не одобрял передачу внутренней информации, согласился, что в его интересах поддерживать давление на Storer. Фримен был теперь настолько посвящен в секретные детали сделки, что с успехом мог быть членом команды KKR.
– Хорошо, – сказал он. – Давайте говорить серьезно. Да вы садитесь, не нужно меня с двух сторон... Если молнии метать, я и так смогу, а разговаривать неудобно.
– Господи, Боже! – застонал Гарри.
Милкен и его семья купили дом, когда-то принадлежавший Кларку Гейблу и Кэрол Ломбард, в его родном Энцино. В 1978 году Милкен открыл свое дело в офисе на Авеню звезд в Сенчури-Сити с 15 служащими Drexel, включая Уинника. Офис был очень маленьким; Милкен сидел рядом с Треппом, своим ведущим трейдером. В течение всего операционного дня он находился в пределах слышимости трейдеров и сейлсменов.
Между собой договорились так: одни будут заниматься обычной работой, другие займутся поисками упырей, однако последовавшее на утреннем смотре событие изменило сложившиеся планы… или, по крайней мере, отложило их на какое-то время.
Эстер прожила в доме Хольмвудов полтора года. За это время она успела в значительной мере изменить жизнь высокородной четы. То есть, жизнь Джеймса превратилась в непроходящий кошмар, как он того и ожидал… Зато леди Констанс, после многочасовых бесед с Эстер, пересмотрела свой взгляд на очень многие вещи и явления, а главное – осознала скоротечность и безвозвратность времени. Она забрала из закрытой школы своих мальчиков и нашла для них очень приличный колледж, откуда их отпускали домой на выходные, да и дома во многом изменила привычной аскезе. А потом решилась принять ухаживания обаятельного рыжебородого кинолога Джона Мак-Ларрена. После чего ее взгляд на супружеские отношения – как на некое неизбежное зло, требующее от женщины прежде всего бесконечного терпения, – вдруг претерпели целый ряд изменений… В общем, когда Эстер наконец смогла покинуть дом Хольмвудов, Констанс и мальчики боготворили ее. А Джеймс ненавидел!
Граф предпочитал хорошеньких жертв. Чтобы не только жажда, но и эстетическое чувство было удовлетворено. И эти ребята, военные и ученые, – экспериментаторы придурковатые – они не ошиблись в своих расчетах… Действительно, красивые и юные жертвы – лучшая приманка для любого вампира.
А самое главное их преимущество перед взрослыми в том, что они не верят в то, что могут умереть! Пусть погибают все, кто их окружает, пусть рушатся города, моря выходят из берегов, просыпается нечистая сила или идет война, ребенок никогда не впадет в отчаяние, никогда не опустит в бессилии руки и не отдастся на волю судьбы с возгласом: "А пропадай оно все!"
Вот они обе присосались… Сразу стало холодно в затылке. И боль! Какая острая боль! Словно все сосуды в теле разом натянулись до предела…
В самом начале своего призрачного существования, в эйфории от собственной чудесной силы, в упоении новизной, Лизе-Лотта радовалась каждому убийству, каждой капле крови, выпитой у этих солдат! Тогда ей казалось, что она – это уже больше не она, а какая-то другая женщина: сильная, отважная, безжалостная, беспечная, прекрасная…
Больше неприятностей, по мнению ряда сотрудников, доставлял Ричард Сэндлер, который в детстве играл с Милкеном на заднем дворе своего дома. Сэндлер был адвокатом, который устроил себе офис внутри офиса Drexel и работал исключительно на Милкена и его семью. Создавалось впечатление, что основной характеристикой его деятельности является слепая преданность Милкену. Некоторые презрительно называли его «адвокатом по недвижимости», хотя старались выказывать ему дружелюбие. Сэндлер часто совещался наедине с Лоуэллом.
Рейч продолжал упорствовать, но и Ливайн становился все менее зависимым от источника информации в Wachtell. Летом 1981 года он серьезно преуспел в сколачивании круга своих информаторов. Аира Соколоу, молодой, подающий надежды инвестиционный банкир, который работал с Ливайном в Smith Barney предыдущим летом, окончил Гарвард и поступил на работу в Lehman Brothers Kuhn Loeb. Эта фирма активно занималась слияниями и поглощениями. Ливайн пригласил его на ленч.
Вильфред не стал дожидаться, кем окажется матушкин суженый, он поспешил проснуться. И, признаться, ничуть об этом не пожалел.
"Нет, нет, – Димка на несколько секунд закрыл глаза, – Мне только так кажется. Это из-за лунного света…"
– Солдаты разбежались. Как только обнаружили, что Отто исчез. Они просто взломали сейф, забрали все деньги и ушли. Впрочем, их и оставалось-то немного…
Интересно, что сделают эти люди с ее телом? Своих мертвецов они почему-то не клали в гробы, а просто сваливали в ров у западной стены замка – и забрасывали землей. Но, может, для нее сделают исключение? Ведь она – внучка главного среди них, доктора Гисслера…
Гарри недоуменно воззрился на отца.
Боски усмехнулся. «Одного, Джон, ты не можешь не признать, – сказал он. Куда бы я ни отправлялся, я всегда путешествую первым классом».
– Маса Гарри! – окликнула его Бабетта, когда он уже сделал шаг через порог двери, ведущей в дом.
– Уже причинил!
Вильфреда даже едва не стошнило, но, надо заметить, он находился к провалу ближе всех.
Когда Курт вернулся вновь в облюбованный им тупичок, неся свинцовый гроб графа Карди, все три женщины уже спали, закрывшись в гробах, и не видели его. Он чувствовал их тревогу – пока еще смутную, сонливость притупляла чувства и не дала им полностью осознать их утрату. Конечно, они чувствовали, что Раду погиб. Ведь они были связаны с ним узами крови! Когда солнце взойдет, они пробудятся. И тогда поймут все. Или – почти все, что куда более устраивало Курта… Хорошо, что сейчас он избавлен от лишних вопросов. А что будет, когда наступит день… Не важно!
Наконец, словно наваждение спало, и все засуетились, забегали, начали расхватывать вещи, и в конце концов отправились на экскурсию по замку. Пыль и паутину солдаты по мере возможности вымели. Удивительно, что большинство вещей сохранилось: книги в библиотеке, поблекшие ковры на полах и на стенах, дивной красоты светильники, резная мебель, даже посуда и мелкие личные вещи! Поскольку к вещам строжайшим образом приказано было не прикасаться, – путешественники поминутно находили то хорошенькую фарфоровую табакерку, то изящный веер из костяных пластинок, расписанных узорами, то лайковую перчатку, ссохшуюся от времени, то охотничий хлыст, оставленный где-нибудь на перилах… Этот замок производил странное впечатление. Словно обитатели его покинули внезапно, спасаясь бегством от неведомой опасности, или – умерли все в одночасье. Забавно, что истине соответствовало и то, и другое. Кто-то умер, кто-то спасся бегством, а кто-то так и живет среди этих развалин странной, призрачной жизнью, и им не нужны уже табакерки, перчатки и веера.
Иногда Милкен давал Боски указание приобретать позиции в определенных ценных бумагах, доход и убытки по которым он брал на себя, а иногда Боски наращивал свой финансовый рычаг за счет приобретения интересующих его акций Милкеном. Они во все более крупных объемах торговали акциями Greentree Acceptance, Ensearch, National Health Care, Hospital Corporation of America, Centmst, Mapco, ABC и CBS. При этом доминирующей силой оставался Милкен.
Хофман был ошеломлен и ответил категорическим отказом. Позднее Дал позвонил еще раз и стал настаивать на встрече в нью-йоркском офисе Drexel для обсуждения деталей выкупа. Хофман снова воспротивился, и на этот раз Дал рассердился, сказав, что им следует «сесть и поговорить», а не то «будет больно».
Плагенс шел вслед за ним с фонариком, спотыкался на каждом шагу и поминутно матерился.
– Но там...
Курт опустил гроб Фредерика Драгенкопфа в самом конце тупика и спокойно сказал:
– Хорошо, – согласился Антон.
– Самовозгорание Митрохина, – подсказал Антон.
– Мне нужно к господину коменданту, – прошептала Лизе-Лотта.
О том, что фон Литке делал Труди подарки не только из благодарности за здоровье своей новорожденной дочери, прибывающее не по дням, а по часам, – но еще и потому, что пышногрудая Труди очень привлекала его, как женщина, – Иоганн Хох узнал, когда было уже слишком поздно. Впрочем, узнай он своевременно – наверное, ничего бы не изменилось. Он всегда умел пожертвовать собственной гордостью, лишь бы выгоду соблюсти. А так – получилось наилучшим образом: обманутый муж узнал, что он обманут, только когда получил назад свою жену. Труди была не шестом месяце беременности и привезла домой такое значительное денежное вознаграждение, какого Иоганн не мог себе представить даже в самых смелых своих мечтах.
Граф упивался ароматами цветов. Сладость жасмина, парфюмерная изысканность роз, и тонкое благоухание невидимых во тьме ночных фиалок, и влажная листва, и земля, и даже пыльца деревьев – все смешалось в единый пьянящий букет. Вот странность: вампиры не дышат – но запахи различают тоньше, чем даже самые чуткие из живых существ. Со стороны старинной мраморной скамьи дохнуло тонким ароматом женщины, живой женщины, недавно сидевшей здесь… И более грубым – яблочного пирога с корицей. Граф подошел к скамейке. На ней лежали бархатная подушечка, книга и тарелочка с пирогом. Граф улыбнулся. Лизе-Лотта! Вот кто тут был! Она забыла книгу на скамейке. Дед позвал ее, и она убежала, бросив недочитанную книгу и еще нетронутый пирог. Непростительная ошибка… Если бы не книга, граф не заинтересовался бы ею.
– Радость моя, – прошептал Гарри.
– Но… Не на восточный фронт?
– Вы ведь, конечно, читали «Дракулу», Гарри? – неожиданно спросил лорд Годальминг. – Я имею в виду роман мистера Абрахама Стокера?
– Я даже вас подозревал одно время, можете себе представить, – сказал Антон, и Вязников высоко поднял брови: неужели, мол, такая глупость могла прийти вам в голову? – Ведь мотив, по идее, был и у вас, согласитесь. Вы любите Марию Константиновну, и в случае смерти ее мужа... Погодите, Даниил Сергеевич, я ведь не настаиваю на такой версии!
– Вы специалисты, – сказал он. – Считаете, что это действительно могло произойти?
А потому просто лег лицом к стене и притворился спящим.
Потом просто вдруг стало темно.
Сиделка заснула в своем кресле.
Молодой американец Гарри Карди предлагал Димке поехать вместе с ним в Америку, говорил что-то о будущем, о возможностях, о том, что в Штатах он сможет кем-то стать, а в Советском Союзе не станет ни кем. Они тогда едва не поругались. Гарри что-то говорил, пытался объяснить что-то жестами, а Димка держался, как мог, чтобы не кинуться с кулаками на непроходимо глупого американца. Уж он-то, Димка, точно знал, что такое зло и что такое добро! Он не мог злиться на Гарри, не мог ненавидеть его, как капиталиста и эксплуататора – Гарри был хорошим, Гарри заботился о них с Мойше и оберегал от вампиров. Димка никогда не смог бы забыть об этом, даже ради истины, от которой американский солдат был так безнадежно далек! Эх, если бы можно было уговорить его поехать вместе с ним в Советский Союз, он увидел бы, как там здорово, он все бы понял, он наверняка мог бы даже стать коммунистом! Нет, он просто не мог бы не стать коммунистом!
Она ведь не Машу выгораживает, – подумал Антон, – а себя, доказывая, что не было никакой ревности. Случилась любовь и прошла. Появилась новая – Виктор Веденеев, вот он стоит отдельно от группы, бросает взгляды в нашу сторону, боится, как бы Лена не сказала что-нибудь, о чем потом придется жалеть.
Доктор Гисслер самолично отодвинул Вильфреда от провала и заглянул в него.
– Это ты в своем заключении напишешь, когда будешь закрывать дело в связи с истечением срока расследования.
Но Сигел знал правду об уровне арбитража в Kidder, Peabody. Подобно наркотической зависимости, радостное возбуждение от арбитражного успеха всегда несло с собой немедленное страстное желание и тревожное ожидание следующей «дозы» – следующего предложения о поглощении – и потребность во внутренней информации для получения «преимущества». Предвкушение несомненного выигрыша угасало по мере того, как возрастала необходимость в конкретных действиях. Сигел знал, что спас фирму еще на год, но мог ли он начать все сначала с прежней энергией просто потому, что календарь перевернут на 1986 год? Он все больше боялся этой перспективы.
– Не думаю. Я никогда особенно не верил во всякую нечисть…
И Курт после этого перестал относиться к ней, как к ребенку! Был по-прежнему холоден… Но – как со взрослой!
Генерал Хофер заглянул внутрь механизма, прочел название фирмы и удовлетворенно сообщил: «Немецкая работа!».
Потом боль… боль… боль…
Она вспомнила, что ее зовут Лизе-Лотта Гисслер.
Страшные зеленые глаза негра вспомнились Гарри.
Гели хорошо помнила все подробности тех событий.
29 июня сделка с Continental достигла апогея. Самое высокое тендерное предложение, 58,50 долларов за акцию, сделал Мэрдок, в то время как сэр Джеймс предложил 58 долларов, а Теппесо, крупный конгломерат, – немногим более 55 долларов. Примерно в 4 часа дня на специальном закрытом заседании совета директоров Continental было принято предложение Мэрдока. Сообщение об этом появилось на тикере Доу-Джонса чуть раньше 5.30, но Сигелу не пришлось ждать публичного объявления хорошей новости. Более чем за час до объявления и менее чем через 20 минут после того, как совет принял свое предположительно секретное решение, ему позвонил Фримен.
– Чего ты ржешь? Ну, чего смешного? Господи, ты дурочка совсем, да? Ну, оставь ты меня в покое! Перестань на меня пялиться! Уйди!
Ее костюм! Магда!
– О, господи! – простонал Август Хофер. – Я подожду вас наверху…
– Но она не умрет? – волновался Курт фон дер Вьезе.
– Я тоже тогда не обратил внимания, но у меня хорошая зрительная память. Сейчас мы ехали, я вспоминал... Не зажглась лампочка. На лице Татьяны Алексеевны появилось удивленное выражение – наверняка чайник был исправен, – она вернула рычажок в исходное положение, но еще раз нажать не успела – в метре от нее возник этот шар. Помните, как она закричала?
Он уже давно не читал – ему достаточно было читать в крови людей их мысли, их жизни – но сейчас ему вдруг вспомнилось… Как это было, когда он еще не стал вампиром.
– Шаровая молния... – начал Антон.
Он снова вытащил бумажник. И тут же уронил его: так дрожали руки. Один из спаниелей подхватил бумажник и подал хозяину.
– Ну, как хотите, фрейлен Андерс, – криво усмехнулся лейтенант Штиффер.
Хилл навел справки и сделал вывод, что данная компания действительно в какой-то степени недооценена и может стать подходящей мишенью поглощения. Он связался с ее руководством по телефону и предложил консультации со стороны своей фирмы на предмет защиты от враждебного поглощения. И хотя Smith Barney не была приглашена официально, Хилл начал вести систематические переговоры, помогая компании разобраться в неожиданно резком повышении цены ее акций при возросшем объеме торгов. И действительно, компания получила-таки предложение о поглощении. Ливайн сиял от восторга. Несмотря на то, что Smith Barney не имела официальных полномочий на обеспечение защиты, ей было поручено сформировать «справедливое мнение» по поводу того, отражает ли предложенная покупателем цена истинную стоимость компании. Проделав в рамках этого поручения сравнительно небольшую исследовательскую работу, Smith Barney заработала ни много ни мало 250 000 долларов, которые Ливайн всецело относил на счет предоставленной им информации.
Именно так, как должен выглядеть новый Хозяин вампиров замка Карди!