И МЛАДШЕГО БРАТА

В день заседания правления Mead в Дейтоне, штат Огайо, с целью одобрения сделки сэр Джеймс давал официальный праздничный завтрак в столовой своего элегантного городского дома. Еда была приготовлена его прислугой и сервирована на лиможском фарфоре; подавались редкие сорта белых и красных вин. Ливайн был весел и общителен; у сэра Джеймса, казалось, тоже было приподнятое настроение. Были приглашены и некоторые другие участники сделки, включая Роланда Франклина, личного помощника сэра Джеймса, и Джорджа Лоуи, партнера из Cravath, Swaine&Moore, фирмы, представлявшей Mead. Во время завтрака Лоуи извинился и вышел, чтобы ответить на телефонный звонок из Mead. Вернувшись, Лоуи выглядел сконфуженным. «Десерт ешьте без меня», – сказал он сэру Джеймсу и во всеуслышание заявил, что правление Mead сделало неожиданный ход и отказалось от приобретения Crown Zellerbach, разрушив надежды компании на спасение «белым рыцарем» и на прибыльный выкуп позиции сэра Джеймса. Было ясно, что, как только об этом решении будет объявлено официально, курс акций Crown Zellerbach резко упадет. Сэр Джеймс отнесся к этому на удивление равнодушно; он пожал плечами и сказал, что просто возобновит свое враждебное тендерное предложение. Он настоял на том, чтобы Лоуи остался и доел свой завтрак.
Сон его был тревожным и коротким. Димка думал, что вовсе не спал, но когда он очнулся от своего полусна-полубреда, было уже совсем темно, и многие из солдат спали – не смотря ни на что действительно спали! – кто-то стонал, кто-то ругался во сне. Позорно-мокрые димкины штаны успели высохнуть, и он уже не дрожал от холода. После странной, очень теплой беседы во сне с товарищем Сталиным, мальчик почти успокоился. Он не мог до конца избавиться от страха, но тот уже не рвался наружу крупной дрожью и сильным биением сердца, он затаился колючим комочком где-то в области желудка и почти не мешал.
– Хорошо. Я готов, – не очень уверенно сказал Джеймс, выбирая один кол из связки и сжимая его обеими руками.
Допросили с пристрастием отца деревенской красавицы, с которой позабавился в свою первую увольнительную бесшабашный Ханс, ее саму, ее мать и младшего брата – все клялись и божились, что не видели милейшего Ханса с тех самых пор, как тот впервые пожаловал в деревню, да и зла на него не держат, а если и грозились кому, так это дочке и ругались на дочку – дуру и бесстыдницу, наговорившую черт знает чего о храбром и честном солдате Вермахта. Не преминули так же и напомнить о своей лояльности и о том, что Румыния союзница Германии, а вовсе не оккупированная страна, в которой позволительно все и все – безнаказанно.
– Разве мы в милиции? – удивился Антон.
Лизе-Лотта через пару лет дружбы заметила, что жизнь Эстер протекает по одним и тем же циклам: влюбленность, переживания из-за холодности предмета чувств, торжество любви, охлаждение, разрыв, переживания из-за разрыва, новая влюбленность… Сначала Лизе-Лотта искренне сопереживала подруге, но потом начала сомневаться в серьезности этих увлечений. Пару раз она даже пыталась поговорить с Эстер о том, что саму ее искренне тревожило: дескать, та “роняет” и “растрачивает” себя в этих быстротекущих романах – и обязательно пожалеет об этом, когда придет настоящая любовь! Но Эстер только отмахивалась от “занудства” Лизе-Лотты: для нее каждая любовь была настоящей.
Одним из крупных достижений Милкена на начальном этапе этого, так сказать, пропагандистского тура было привлечение группы богатых финансистов, в основном евреев, которые владели страховыми компаниями. Никто из них не принадлежал к истэблишменту Уолл-стрит. Они не беспокоились из-за дурных ассоциаций, связанных с низкосортными облигациями, и им импонировали новые идеи Милкена. Первыми новообращенными» стали Сол Стайнберг, Мешулам Риклис и Карл Линднер, причем Линднер, нееврей из Цинциннати, стал у них кем-то вроде духовного отца. Когда их годовая доходность совпала с прогнозами Милкена и даже превысила их, они стали еще более крупными его инвесте рами и клиентами Drexel. Что же до самого Милкена, то его, похоже, совсем не тревожило, что КЦББ ведет расследование по делу Линднера, что тот не окончил даже средней школы, что его начала остерегаться общественность Цинциннати и что многие на Уолл-стрит считают его парией. Не волновало его и то, что Стайнберг захватил контроль над Reliance Insurance Co. и пытался, правда, безуспешно, насильственно поглотить гигантский Chemical Bank, что привело в ярость элиту банковского мира и ее союзников – инвестиционных банкиров. Или то обстоятельство, что Риклис начинал как бедный иммигрант из Израиля и разбогател на кинотеатрах и торговле спиртным. Всем им в разное время был дан на Уолл-стрит от ворот поворот, и они никогда не забывали, что Милкен привлек их в качестве клиентов.
– Наверное, кусать стариков просто противно, – проворчал Август Хофер. – Я бы предпочел укусить девственницу. Хорошенькую девственницу. А лучше – не девственницу, а красивую и пылкую молодую женщину.
– Да? – отозвался Репин. – Вероятно, ты прав. Но все-таки я бы на твоем месте...
– Но я… Как же? Я не могу…
Солдаты пытались прицелиться – но им казалось, что гроб словно бы тает в полуденном мареве, картина перед глазами оплывает и дрожит… И прицелиться никак не удавалось.
– У южных славян бытовало мнение, будто вампиром непременно станет жертва вампира, и даже случались в Румынии и в Венгрии настоящие эпидемии вампиризма, когда целые деревни или районы вымирали, чтобы воскреснуть ночью в облике вампира… Но большинство исследователей вампиров сомневаются в возможности такого способа «заражения» вампиризмом. Ведь каждому вампиру каждую ночь нужна свежая кровь и, если бы вампиры «размножались» в геометрической прогрессии, то есть вампиром становилась бы каждая жертва вампира, на земле давно бы уже не осталось людей. По всей вероятности, вампиризм передается не через укус вампира, или не только через укус, а как-то иначе, – пометил у себя доктор Гисслер. – Быть может, существуют особи, изначально предрасположенные к вампиризму?
Курт лег в гроб графа Карди. Задвинул тяжелую крышку. И погрузился в сон.
Вильфред отвернулся к зеркалу. Он всегда полагал, что каждый должен получать то, что он заслужил. Любить и заботиться о своем отце, который никогда не любил и не заботился о нем – когда он был маленьким и ему было трудно, Вильфред не хотел. Его отец не заслужил хорошего к себе отношения. Ничем!
– Итак, что мы записываем первым пунктом? То, что с древних времен вампиры интересовались прежде всего детской кровью. Спрашивается, почему? – поднял указательный палец доктор Гисслер, призывая всех ко вниманию.
– Упы… Упы… – пытался выговорить Януш непослушными губами.
– М-м... Сначала ничего. А когда вы мне сказали, – Вязников сделал паузу, прислушиваясь к своим ощущениям, – жар возник в голове, не внутри, а на коже. Внутри как раз все было холодно, и холод этот спускался к ногам. У меня и сейчас ноги будто замороженные. Стою, как на ледяных столбах, впечатление такое, что отморозил пальцы.
Сигел сразу же закончил разговор и позвонил Уигтону и Тейбору. Зная теперь, что последует тендерное предложение, он предложил стратегию продажи опционов с целью зафиксировать прибыль половины позиции, которая не будет объектом предложения. (На тот момент Уигтон и Тейбор уже начали покупать пут-опционы, то есть право продать Unocal по фиксированной цене, что являлось осуществлением той же самой стратегии.)
За дверью послышалась сначала трель звонка, потом голоса – Светы и еще чей-то, раздались шаги, и на пороге кабинета появился Илья Репин, из-за плеча которого выглядывала улыбавшася Оля. Антон встал и протянул новым гостям обе руки. Поднялся и Вязников, неловко переступая с ноги на ногу. Смотрел он, впрочем, не на пришедших, а на листки бумаги, оставленные Антоном на столе.
– Вставай! – послышался окрик и Димка поспешил подняться, получить еще раз прикладом под ребра было бы крайне неприятно, особенно теперь, когда и без того все болит.
– Погоди-ка, – сказал он. – Потом уберешь, объясни, что произошло. Он же стоял не с края, его только землетрясение могло сдвинуть с места или... Ты говоришь, что не лазила?
Соколоу обратился к Гличеру за советом. Он сказал, что у него есть предложения от Kidder, Peabody и Goldman, Sachs. Ihzsep рекомендовал ему принять предложение Goldman, но по причинам, которые он никогда не объяснял, Соколоу остался в Lehman и продолжал информировать Ливайна о своих сделках.
На самом деле все получилось лучше, чем в случае с Getty: чище, быстрее и прибыльнее. Имеющая богатую историю Carnation, одна из наиболее известных и престижных американских компаний, не устояла перед дружественным предложением о слиянии от Nestle, гигантского швейцарского конгломерата по производству продуктов питания. Для Боски эта сделка стала крупнейшей победой, достигнутой с помощью Сигела: она принесла ему 28,3 млн. долларов – примерно половину совокупной прибыли от торговли на информации Сигела.
Через три недели она покинула Англию.
Впереди темнел прямоугольник следующего коридора. Бежать дальше? Или попытаться открыть какую-нибудь из дверей?
А Курт – возможно, он тоже пригодится. Только ему придется пройти очень болезненную процедуру – вторичное инициирование. Потому что не может быть двух Хозяев. Хозяин может быть только один.
В будущем куча дел и тьма возможностей.
Вязников, похоже, не шевелился после того момента, как хозяин его оставил. Он посмотрел на Антона, и во взгляде математика почему-то ясно читался ужас. Не удивление, не вопрос, а именно ужас – темный, глубокий, непреодолимый.
Не могла… Но не могла и смотреть, как Курт пьет!
Это была его месть – самая лучшая, самая красивая месть захолустному унылому городишке.
И Мурадян, и Тернер часто заходили в тупик. Мурадян пытался получить разъяснения у Боски, а тот лишь говорил: «Это на пятьдесят процентов мое и на пятьдесят – их. Поговори с Давидоффом». Но Давидофф знал еще меньше. Что Боски имел в виду: владение половиной в течение всего периода или только его части? Если неприятности случались в Беверли-Хиллз, Тернер говорил Мурадяну: «Я должен поговорить с Майком».
«Вот и хорошо».
– Наверное, кусать стариков просто противно, – проворчал Август Хофер. – Я бы предпочел укусить девственницу. Хорошенькую девственницу. А лучше – не девственницу, а красивую и пылкую молодую женщину.
«Джейми, иди за мной!»
Доктор Гисслер опустил кружево на лицо девочки и спокойно сказал:
– Хорошо, маса Гарри!
– Вот именно! Одежда почти не пострадала, и этому я вообще не могу найти объяснения. Одежда на погибшем осталась почти целой, в то время, как автомобиль вспыхнул, будто свечка. Последнее, впрочем, понятно: этот дурак держал в багажнике запасную пластиковую канистру с бензином.
Смуглый и мускулистый, тот выглядел едва ли не пародией на персонаж шпионского романа. Боски сказал, что познакомился с курьером еще в свою бытность в Иране, и добавил, что тот является агентом ЦРУ. Сигел не знал, может ли он доверять этому человеку.
Он был одет в какую-то длинную рубаху, разукрашенную яркими геометрическими узорами – наверное, что-то очень африканское, что полагается носить продавцу африканских сувениров.
Клуб был почти пуст. Неожиданно двери широко распахнулись, и к Нэглу быстрым шагом направился Боски. «Извините за опоздание, – сказал Боски. – В моем распоряжении всего десять минут».
– Не надейся. Скорее всего, когда он вырастет, он будет их боготворить и преисполнится благодарности за то, какое воспитание ему дали. И даже будет уверен, что это – единственный способ вырастить настоящего мужчину. И, если у него самого, не дай Бог, будет сын…
Дворецкий ушел.
Боски неохотно согласился: «Ладно, но на это потребуется время».
Рыжеволосой и рослой – как мама.
Иногда Милкен приходил в офис до открытия. Когда служащие являлись в 4.30, они часто находили у себя на столах его записки с планом на день.
– Заткнись, Иоганн, – вяло огрызнулся офицер.
Он ничего не слышал кроме шума своего дыхания, ему казалось, что он бежит уже очень долго – целую вечность и безумная радость нахлынула на него от сознания того, что преследователи отстали, потеряли его, несмотря на то, что он топает, как слон, несмотря на то, что луна светит ярко, как фонарь.
Дал сказал, что из-за того, что его тетя и дядя умерли от рака, он встревожен поставленным матери диагнозом и хочет ее навестить. Милкен выглядел раздраженным. «И когда же ты вернешься?» – спросил он, не выразив никакой озабоченности или сочувствия.
Не могла… Но не могла и смотреть, как Курт пьет!
Внутри Kidder, Peabody даже Эл Гордон, патриарх фирмы, склонялся к тому, что ее следует продать. Он был готов продать свой крупный пакет акций, что принесло бы ему огромную прибыль. Но ему препятствовал Денунцио, который за последние годы предусмотрительно распродал свои акции. Он рано понял, что такой человек, как Гордон, почти наверняка разойдется во взглядах с тем, кого он, Денунцио, выберет своим преемником.
Крик Отто оборвался коротким стоном, а после профессор только всхлипывал…
– Глупости? – вступил в разговор Илья. – А смерть Митрохина? Случай в цирке? Молния у магазина? Дерево на проспекте? Утюг на даче?
Когда гул утих, Гарри повернулся к своим спутникам и пошел к ним неспешно, старательно изображая на лице спокойную улыбку весьма бывалого, много пережившего и абсолютно бесстрашного американского солдата. Джеймс насмешливо зааплодировал… Но Гарри оставил без внимания его реакцию, потому что Гели встретила его таким восторженным и счастливым взглядом, что и его душа в ответ наполнилась восторгом и счастьем!
– Вы не знаете, как Маша? В больнице не дают информацию.
"Не могу я ей верить! Притворяется, зараза! Ловко притворяется! Не я ей нужен, моя форма и Берлин! – твердил себе Вильфред, глядя в полные слез темно-серые глаза, и в сердце будто колышек застрял, мешающий дышать и говорить, – Да и пусть… Какая, к черту, разница!"
– Как ты мог?! Как ты мог?! Взять ее тело, отдать ей свой жар… Когда у тебя есть я! Ведь я люблю тебя! – завывала Магда. – Я буду любить тебя вечно! Я ради тебя… Все! Я умерла за тебя! А ты… Эту ничтожную, жалкую, уродливую… Ты ведь мог пить ее кровь, просто пить ее кровь – для того она и привезена сюда, чтобы носферату пили ее кровь! Но ты не должен был касаться ее тела…
Несмотря на то, что Гарри с Джеймсом старались не терять бдительности, она умудрилась проникнуть в помещение незаметно, буквально материализовалась перед ними из воздуха. Гарри вскочил, Джеймс вскрикнул и схватился за распятье. А вампирша приветливо улыбнулась и тихо, застенчиво сказала:
Он смотрел на нее таким странным взглядом. Вопросительным и нежным одновременно. А еще, кажется, было в его взгляде сожаление. Или ей это показалось? Его лицо закрывала какая-то туманная дымка. Но даже сквозь эту дымку ярко горели его чудесные глаза. Сегодня у него были такие яркие губы! И зубы сверкнули бело и остро, когда он заговорил.
«Медовый месяц» Ливайна в Drexel близился к концу. Вскоре он вернулся к своему привычному амплуа, жалуясь Уилкису, что его недостаточно ценят. Он говорил, что терпеть не может Леона Блэка, стратега Mead, и называл его не иначе, как «этот жирный недотепа». Ливайн утверждал, что Блэк – единственный банкир в Нью-Йорке, который имеет хоть какое-то влияние на обладающее реальной властью отделение фирмы в Беверли-Хиллз. Он также жаловался, что Drexel в отличие от Shearson целиком зависит от финансовых операций. Операции на Западном побережье были решающим фактором для всего бизнеса Mead и корпоративных финансов, и это означало, что доля Ливайна в премиальном фонде будет соответственно меньше.
Хотя сначала говорили, что он проведет в больнице не меньше года.
Курт неоднократно пытался разорвать их отношения, считая, что они «изжили себя».
Гарри, конечно, испытывал мучительнейшие угрызения совести, когда вспоминал о Салли. И еще большие муки – когда виделся с ней. Она часто бывала в гостях у его матери и сестер. И что все четверо – Кристэлл, Энн, Сьюзен и Луиза – относились к Салли так, словно именно она и есть – законная жена Гарри. А та, другая, – его Гели! – что-то вроде содержанки.
На следующий день она уехала.
– Д-да, в общем... Не то чтобы спокоен, но по сравнению с вами... Вас-то что поразило?
Димка проснулся. Поезд стоял и было за замазанным зеленой краской окном темно и тихо-тихо… Почему-то Димка понял, что это остановка конечная, даже до того, как услышал грохот сапог в коридоре.
Он догадывался, в чем причина ее стремительного увядания. Ей становилось хуже с каждым днем. За шесть дней она истаяла, как человек не может истаять и за три недели при самом суровом режиме!
Окружающие были заняты своими делами и никто не обратил внимания на солдата с автоматом, а потому никто и не пытался его остановить.
Имея практически безграничную власть на рынке бросовых облигаций, Милкен мог выкупать ценные бумаги по искусственно заниженным ценам у клиентов Drexel, которые не могли знать их действительной цены, и продавать их Боски с небольшой прибылью, после чего Боски перепродавал ценные бумаги Drexel по гораздо более высокой цене, а Милкен в конце концов сбывал их клиентам Drexel по еще более высоким ценам. Это позволяло Милкену возвращать Боски миллионы долларов и даже получать при этом стабильную прибыль от своих торговых операций. Клиенты Drexel об этом, разумеется, не знали.
– По своему неведению ты называешь себя так. И вампирша твоя была невежественна. Впрочем – откуда ей знать? Она почувствовала, что ты – возвращенный. Твоя кровь для нее была – как яд. Ее чары не имели силы над тобой. Но она не знала разницы между теми, кого Хунгон вернул силой богов Рады – и теми, кого Бокор превратил в зомби силой богов Конго. Вернув твою душу, я опустил ее в твое растерзанное тело… И постепенно она снова приросла к нему. Ты ведь многое вспомнил, ты мог бы нормально жить – если бы захотел… Но не будь меня, будь на моем месте Бокор, желающий поработить тебя… Он поймал бы твою душу и заточил бы ее в тыквенный сосуд. Потом отделил бы от души жизненную энергию и вдохнул ее в твое тело. Вернулось бы подобие жизни – но не сама жизнь. Способность мыслить, чувствовать, помнить – всего этого тело было бы лишено. Оно могло бы исполнять приказы Бокора… И получало бы жизненную энергию из мяса и мозгов пожираемых людей. Это гадко. Это страшно. А как страдают души, заточенные в тыквенные сосуды! И я до сих пор не знаю: простят ли боги Рады души этих несчастных – или покарают за преступления, совершенные их телами? Наверное, простят. Ведь за все преступления их ответственен только Бокор.
Истерические требования Курта немедленно вскрыть гробы и пробить кольями всех троих вампиров, естественно, не возымели успеха.
В тот вечер Сигел отправился на ужин с топ-менеджерами Carnation, устроенный по случаю приобретения ее концерном Nestle. Ранее он сообщил про, эту сделку Боски, но теперь чувствовал себя на удивление спокойно. Он полагал, что с переходом в Drexel отвратительные обязательства заговорщика навсегда останутся для него в прошлом.
У него было нормальное лицо! Нет, не нормальное – привычное. Отрешенное, застывшее, с пустыми глазами, на дне которых только туман… туман… Димка заговорил по-польски и на сей раз сразу угадал.
Был только один человек, к которому, по его мнению, он мог обратиться, – Джон Малхирн. Как и у большинства арбитражеров, у Малхирна была большая позиция в Cities Service, однако ой предусмотрительно захеджировал изрядную ее часть опционами и испытывал несравненно меньшие затруднения, чем Боски. Боски позвонил Малхирну в середине дня.
И луна вдруг погасла.
Гели взвыла и отшатнулась от Лизе-Лотты.
– Ты не читал «Фауста»? – удивилась Лизе-Лотта.
Тадеуш и Милош тихо спорили (тихо, потому что только что Таня отвесила обоим по подзатыльнику, чтобы не шумели) кому в завтрашней игре изображать охотника, а кому медведя. Таня укладывала в постель Мари-Луиз, раздумывая над тем, какую бы на этот раз рассказать ей сказку – Мари-Луиз не понимала по-русски ни единого слова, но почему-то все равно слушала танины сказки и быстро засыпала.
– Дима.
– Очень забавная история, отец, но я не верю… – начал было Гарри.
– Нет, – буркнул Вязников. – Какое, к черту, оборудование? Вероятности перемещать? Господи, глупость какая...
Сигел был поражен. Боски не доверял собственному курьеру.
– Даниил Сергеевич, куда же вы! Я дома, дома!
Деннис Ливайн был инвестиционным банкиром из соседнего кабинета. Сигела бросило в жар. Он думал только об одном: ружье было нацелено на него, курок был спущен, и пуля каким-то чудом поразила Денниса Ливайна. Тучного, суетливого, любящего саморекламу и, по большому счету, никчемного Денниса Ливайна.
Но, в конце концов, в пятнадцать лет она выглядела, как двенадцатилетняя!
Боски (неизменные черный костюм-тройка и цепочка для часов, скрытые на сей раз под профессорским одеянием) чувствовал себя не лучшим образом, томясь в ожидании за кулисами Греческого театра Беркли, – амфитеатра под открытым небом, где по традиции проводится церемония актового дня в Калифорнийском университете.
Совершенно отчетливо.
Она была такой смешной, такой прелестной и чудесной, эта юная немочка Гели – Анхелика – Анджелика…
В мае 1985 года руководство Harris Graphics, ощущая необходимость привлечения капитала, решило осуществить дополнительную эмиссию акций, которая, отвечая долгосрочным интересам компании и ее акционеров, размывала долю товариществ Drexel и Милкена. Несмотря на то, что Drexel была приглашена организовать размещение, Милкен, очевидно, вознамерился его не допустить. Вместо этого Harris Graphics, решил он, будет продана, нравится ей это или нет, а товарищества получат от этого громадную прибыль.
К утру, когда ее начало клонить в сон, Лизе-Лотта решилась.
Учеба в бизнес-школе позволяла будущим выпускникам рассчитывать на высокооплачиваемую работу, но, поступив туда, Уилкис ее возненавидел. Он злился на себя за свое пребывание там, за измену идеалам юности. Он чуть было не завалил экзамен по бухгалтерскому учету и презирал многих однокашников, считая их «слабоумными», которые «и вправду хотят стать бухгалтерами». Он опасался, что и сам поневоле станет «захребетником», дабы прокормить семью. Хотя эти переживания и не отразились в конечном счете на его здоровье, они тем не менее изрядно поколебали его представление о себе как о некоем борце с Системой.
– Опыт подсказывает, что те, кто пережил в детстве насилие и жестокость, бывают жестоки по отношению к собственным детям. Ладно, хватит об этом. А то ты вот-вот расплачешься. Я чувствую. Иди-ка ко мне… Ну, тихо, тихо! Иди ко мне… Радость моя…
– Извините меня, господа, но наслушавшись ваших разговоров, я не мог отказать себе в удовольствии слегка подшутить над вами, – произнес он мягким, низким голосом на хорошем, хотя и несколько устаревшем немецком. – Но, согласитесь, я предоставил вам самое убедительное доказательство существования носферату? Благодарю вас за кровь, господин ученый. Правда, я взял слишком мало, чтобы насытиться – но достаточно, чтобы унять самые жестокие муки голода. Как я понял из ваших речей, нынче ночью меня и моих подруг ожидает роскошное пиршество. Бедняжки очень оголодали… Они не так сильны, как я. Боюсь, мне придется приложить все усилия только для того, чтобы они поднялись из гробов. Кстати, ваши выводы верны. Наша бледность – следствие длительного недоедания. Впрочем, в этом носферату немного отличаются от людей, не так ли? Кстати, господин ученый может не бояться: он не станет вампиром после одного-единственного моего укуса.
Еще какое-то время мальчик воспринимал действительность. Он летел куда-то подброшенный чудовищной силой, потом полз по сырой от дождя земле, искал маму, но натыкался почему-то все время на чужих… Несколько раз его сбивали с ног мечущиеся среди трупов и обломков, обезумевшие от ужаса люди, один раз какая-то толстая женщина с растрепанными седыми волосами повалила его на землю и придавила своим огромным телом закрывая от стучащих по раскисшей земле быстрых маленьких пчелок-пуль. Димка тогда чуть не задохнулся и только чудом выбрался из-под внезапно обмякшей, ставшей безумно тяжелой женщины. Потом кто-то схватил его за руку, потащил к лесу, но он вырвался, вернулся туда где рвались бомбы, где свистели пули. Он думал тогда не о маме, он думал о Лильке. Лилька слишком маленькая, чтобы самостоятельно добраться до леса. Лилька будет сидеть и плакать, она не будет спасаться…
– Нет! Нет! Нет! Не хочу! Ты тоже! Ты чудовище! – вопила она, пытаясь заглушить мелодичный зовущий голос.
– Но я… Как же? Я не могу…
Лизе-Лотта невесело рассмеялась. Впрочем, возможно, она просто не умела смеяться весело? Для поездки она дала Гели кремовую блузку и коричневую юбку. Очень скромные вещи – но из дорогих тканей. А главное – абсолютно взрослые. Гели не поняла, кому принадлежали прекрасные платья. Но блузку и юбку она видела на Лизе-Лотте. И они пришлись Гели почти впору. Лизе-Лотта была миниатюрна. И мала ростом! А та женщина, для которой шились платья, была и выше, и пышнее! Здесь была какая-то тайна… И Гели радостно подумала, что она получит не только платье для завтрашнего бала, но и новую тему для своих фантазий. Это само по себе уже было бы здорово – она обожала фантазировать. Воистину, сегодня был великий день!
На проведенной Drexel в 1986 году конференции по облигациям некогда критически настроенный Уирт был одним из главных ораторов. Управляющие Drexel вложили 23 900 долларов в его предвыборную кампанию, в результате чего он прошел в сенат и стал защитником бросовых облигаций. Его прошлая попытка запретить гринмейл потерпела неудачу, и он не стал ее повторять. Drexel пригласила выступить и других влиятельных политиков, включая сенаторов Билла Брэдли, Алана Крэнстона (получившего от Drexel в том году 41 750 долларов), Эдварда Кеннеди, Фрэнка Лаутенберга и Говарда Метценбаума. Большинство из них, казалось, были так же ошеломлены аурой сверхденег, как какой-нибудь управляющий третьеразрядным пенсионным фондом. Для успеха мероприятия управляющие Drexel пожертвовали 56 750 долларов сенатору от штата Нью-Йорк Альфонсу Д'Амато, ставшему впоследствии председателем подкомитета по ценным бумагам.
– Он не мог меня обмануть. Он… Вы просто не знали Карло! Он был такой честный! Наверное, его самого обманули.
За ним направился к двери Курт.
После разговора с Кеем Джозеф много думал о роли в фирме отдела М&А. Крупные инвестиционные банки, такие, как Morgan Stanley и Goldman, Sachs, с которыми Джозеф в свое время пообещал сравняться или превзойти их через пятнадцать лет, все громче заявляли о себе в сфере М&А. Но у Drexel было то, чего не было у них, – Майкл Милкен. Он мог стать тем «преимуществом», которое Джозеф всегда искал. Совместная деятельность Drexel и Познера наглядно продемонстрировала, насколько тесно и эффективно могут сближаться денежная машина Милкена и практика М&А.
Милкен, полный решимости не уступать своей доли рынка, действовал еще более агрессивно. Drexel угрожала расстроить финансируемые Goldman, Sachs выкупы на заемные средства Warnaco и National Gypsum более высокими ценами тендерных предложений от клиентов Drexel, поддерживаемых денежной машиной Милкена. Когда Drexel вырвала сделку с Wickes Companies из рук Salomon Brothers, разгневанный Джон Гутфройнд, председатель совета директоров Salomon Brothers, послал одного из своих заместителей к Милкену в Беверли-Хиллз. «Если вы это не прекратите, мы вас раздавим», – предупредил банкир из Salomon.
– Господи, – вздохнул Вязников, – если бы я мог все это делать... Вы что, хотите, чтобы я... Ну, поставил свой чудесный дар вам двоим на службу? Я правильно вас понял?
В мае 1982 года Т. Бун Пикенс, один из первых рейдеров эпохи поглощений, сделал враждебное тендерное предложение[47], Cities Service, еще одной огромной нефтяной компании, и казалось, что все произойдет точно так же, как в свое время с Conoco. Через несколько недель Gulf Oil сделала дружественное предложение, 63 доллара за акцию, как «белый рыцарь» (спаситель) Cities Service, которая соглашалась на слияние с Gulf Oil, дабы избежать когтей Пикенса. Боски решил воспользоваться ситуацией и инвестировал в акции Cities Service сумму, равную всему капиталу его фирмы – 70 млн. долларов, 90% которых были взяты в кредит. Он нисколько не сомневался, что за этим последует ожесточенная борьба цен предложений, которая в итоге принесет ему прибыль, сопоставимую с полученной им в случае с Conoco. Проводивший исследования Ланс Лессман тоже был уверен в успехе и даже заявил, что «не побоялся бы вовлечь [в скупку акций] свою бабушку».
Магда долго надеялась, что помрачение пройдет. Но, как с настоящим наркотиком, становилось только все хуже и хуже. Магда пыталась отвлечься от Курта. Но научные занятия уже не приносили ей прежнего удовлетворения. Даже хуже того: сосредоточиться на работе в лаборатории она могла только тогда, когда душа и тело ее были насыщены очередным свиданием. Магда встречалась с другими мужчинами – молодыми, красивыми, страстными. Отдавалась им. Но удовлетворения это не приносило. Напротив – только разжигало телесный голод. И для того, чтобы утолить этот голод, нужен был Курт. Только Курт.
Далее в статье затрагивалась особенно деликатная тема: «Действия Боски наряду с шагами, предпринятыми Kidder, Peabody и Forstmann Little, буквально загипнотизировали Уолл-стрит, когда в прошлом году Pargas, мэрилендский дистрибьютор сжиженного природного газа, стал мишенью поглощения для богатой семьи Белзбергов из Канады». В эту историю был вовлечен ряд тех людей, с которыми Боски поддерживал самые тесные контакты: Сигел, который говорил с Боски о Pargas, но не передал ему, как он ожидал, никакой внутренней информации; Тедди Форстманн, учредитель Forstmann Little, который часто разговаривал с Боски; и Малхирн, для которого Белзберги были одним из основных клиентов и источников финансирования. Сигел знал, что Малхирн постоянно информирует Боски о действиях Белзбергов.
В конечном счете корпорация была учреждена в 1981 году и располагала активами на сумму менее 40 млн. долларов – гораздо меньшую той, на которую Боски изначально рассчитывал. Она разместилась в одном из незанятых партнерских офисов манхэттенской адвокатской фирмы Fried, Frank, Harris, Shriver&Jacobson, где главный юрисконсульт Боски Стивен Фрейдин был партнером. Костяк компании, помимо Боски, составили Лессман, ставший начальником аналитического отдела, и Майкл Давидофф – трейдер, перешедший по инициативе Боски из Bedford Partners. Несмотря на то, что компания располагалась в сравнительно небольшом помещении, где все были друг у друга на виду, Боски зачастую не считал нужным сообщать подчиненным те или иные сведения и даже бравировал тем, что никто, кроме него, не владеет полной информацией о его деятельности. Он сознательно держал собственных сотрудников в неведении, которое могло им дорого обойтись.
– Обоим двое суток гауптвахты! А этого отведите к остальным!
Запыхавшаяся, раскрасневшаяся и очень красивая… все таки. Эльза…
Вскоре Милкен и Лори переехали в Филадельфию, где Майкл поступил в престижную Уортонскую бизнес-школу Пенсильванского университета. В периоды летних каникул он отрабатывал полный, а во время учебы – неполный рабочий день в головном, филадельфийском офисе Drexel Firestone. По окончании школы на все «А» Милкен остался в Drexel и ежедневно ездил из Черри-Хилл, пригорода Филадельфии в штате Нью-Джерси, в манхэттенский офис фирмы. Он казался удивительно наивным в вопросах иерархии на Уолл-стрит, и соображения престижа по большей части не имели для него никакого значения. К таким громким именам в финансовом мире, как, например, Morgan Stanley или Goldman, Sachs, он относился безо всякого пиетета.
Гарри дремал с открытыми глазами. Он ждал ночи. Ночью можно будет напиться. Пойти на кладбище. Сесть на могилу Ната. И поболтать с ним от души. Разве пласт земли и крышка гроба могут быть серьезной преградой для двух старых друзей? И велика ли разница между Натом, который – там, и Гарри, который – здесь? Ведь это всего лишь недоразумение… То, что он здесь. Все еще здесь.
Только вот в церковь он больше не мог ходить…
В Беверли-Хиллз поднялась буря. Ничто не разжигало в Милкене пламя соперничества так сильно, как вероятность того, что конкуренту достанется часть бизнеса, которую он считал своей. Милкен решил, что если руководство National Can не изменит своего мнения и не поручит андеррайтинг Drexel, то эта компания разделит участь других жертв Познера.
Моральные муки – ничто по сравнению с физическими, тот, кто прожил в Бухенвальде достаточно долго, знает об этом.
– А чем забивать кол? Прикладом?
Появился дворецкий. Следом за ним шла измученная, плохо и грязно одетая, полуседая женщина с солдатским мешком за плечами. За руку она тащила хорошенькую девочку. Девочка от усталости едва перебирала ногами, но с интересом разглядывала интерьеры богатого дома.
Дрогнули пушистые бронзовые ресницы… И он открыл глаза. Большие, голубые глаза. Такие удивительно яркие – даже сейчас, когда они были затуманены сном. Губы затрепетали и расцвели робкой, счастливой улыбкой.
Тихонько сняв тяжелые, грубые ботинки, Димка на цыпочках побежал вперед – в неизвестность. Но там пока еще было тихо, там быстро сгущалась ночная темнота, торжественная, нетронутая…
– Ты лазила на шкаф? – спросил Антон, подойдя к жене и забирая у нее из рук то, что осталось от Дон-Кихота.
Чуть позже заглянула Кристэлл и предложила поздний ужин.
– Мамочка… – выдохнул Димка.
– И вашей жертвой?
Да и сам Вильфред, как ни странно, тоже в это верил.
Но он знал так же, что окружающие считают его живым. И ради них он должен притворяться. И он притворялся…
Двое крепких эсэсовцев, с закатанными до локтя, как у палачей, рукавами, пришли, когда дети уже укладывались спать.
Еще одним источником недовольства являлись товарищества. С особенным подозрением к настойчивому требованию Милкена, чтобы всем этим товариществам уделялось внимание, даже если он отказывается сообщать, чем они владеют и что за люди являются их акционерами, относился Мэри Уинник. Однажды Уинник пригласил Дала к себе в кабинет и сказал: «Я покажу тебе кое-что, от чего тебе станет дурно». Уиннику каким-то образом удалось достать копию списка учредителей товариществ, и в нем было указано более 40 счетов на имена Милкена, его жены, детей и других родственников. Уинник вступил в конфронтацию с Милкеном, который почувствовал себя оскорбленным оттого, что кто-то из отдела посмел выразить недовольство. Вскоре Уинник сообщил Милкену, что он уходит. Милкен принял его отставку и любезно предложил свою помощь в финансировании нового фонда, в котором Уиннику отводилась роль распорядителя. «Мы организуем фонд вместе, как KKR, и ты будешь им управлять», – предложил Милкен. Они собрали инвестиции на сумму в 1 млрд. долларов, и Уинник учредил Pacific Asset Holdings.
И потому известие о необходимости собирать вещи и ехать в какой-то далекий карпатский замок повергла ее в панический ужас. Рушилось устоявшееся – и что-то новое грозилось ворваться в ее жизнь. А Лизе-Лотта уже очень давно поняла, что все перемены – только к худшему. Ей не хотелось ехать в замок. И она торопливо собирала вещи. Летние и зимние. Потому что не знала точно, куда их с Михелем отвезут…
Таня всегда гордилась своими ногтями, крепкими, красивыми… Она метила эсэсовцу в глаза, но ярость, затуманила ей взор черными и красными кругами, поэтому Таня не видела, куда точно вонзились ее ногти, поняла только, что – попала, что достала до мясистых щек, до рыхлой, нездоровой кожи.
Lazard была намного активнее в сфере М&А, чем Smith Barney, и теперь Ливайн раз за разом пытался туда устроиться. Уилкис помогал другу, как мог; он даже провел с ним серию инсценированных собеседований, играя роль потенциального работодателя. Но, хотя в Lazard несколько раз беседовали с Ливайном по поводу работы, ни один собеседник им не заинтересовался. Отказы лишь подогревали желание Ливайна торговать на информации из Lazard. «Они меня задолбали, – сказал он Уилкису. – Они за это заплатят».
Почему-то не спалось.
Затем группа поехала на биржу для встречи с ее руководством.
– Они приехали сюда, потому что знали, что мы – здесь, а они хотели научиться делать вампиров. Они ведут войну где-то на Востоке. Я не знаю, какие там страны, я при жизни, кроме молитвенника, ничего не читала! Да и после тоже как-то… Мария – та читает. А мне не интересно. Так вот для этой войны они хотят создать своих вампиров. И послать их воевать. Глупые. Они не понимают, что вампиры никогда не подчиняются людям и не станут участвовать в людских войнах! У нас свои заботы. А подчиняемся мы только тому, кто нас создал. Каждый вампир подчиняется только своему Хозяину. Забавно, что у каждого Хозяина тоже есть свой Хозяин… Кто-то, кто его создал! Забавно, правда? Интересно, а кто был самый-самый первый Хозяин?
Все это казалось бы совершенно необъяснимым, если бы всего неделю назад доктор Гисслер не увидел собственными глазами вампиров, восставших из гроба и высосавших кровь у двоих маленьких полячек, специально для этого выведенных в сад. Если бы на следующее утро доктор Гисслер не вскрывал собственноручно тела девочек… Тела, обескровленные настолько, что сосуды сплющились, а кожа сморщилась, как у старушек! Кстати, ранки на шее у обеих малышек совершенно исчезли. Кажется, в литературе этот загадочный факт был неоднократно описан.
– Я здесь, Хозяин! Ты не ждал меня? – глумливо пропел Курт, глядя в глаза графу смеющимися голубыми глазами.
– Никакого, – поспешно отступился от своего вопроса Антон, отметив про себя, что свидетель и не мог взять с собой знакомую женского пола, поскольку поместить в машину еще одного пассажира было решительно невозможно.
– О, Боже, – вздохнул англичанин и дрожащими пальцами расстегнул замочек.
Отель «Беверли-Хиллз», как и многое в жизни Боски, достался ему благодаря семье жены. В 1979 году его тесть Бен Силберстайн скончался, оставив изрядную часть своего состояния в виде недвижимости в равных долях Симе и ее сестре Мюриел Слаткин. Одним из украшений империи Силберстайна был приобретенный им в 1954 году отель «Беверли-Хиллз».
– Для нас – не поздно…
– Да мы уже закончили, – сказал Ромашин, поднимаясь.
– Машина сначала загорелась, потом взорвался бензобак, и пожар только усилился, так что можешь себе представить... – сообщил Ромашин.
– Давайте, уйдем отсюда, господа. Выяснять истину все-таки лучше при свете дня, – попросил Август Хофер.
С экспертом-криминалистом Ильей Репиным у следователя издавна сложились приятельские отношения. Оба не могли сказать, почему испытывали взаимную симпатию – на самом деле общего в их характерах было немного, а взгляды на жизнь отличались диаметрально, – но, тем не менее, даже споря и не соглашаясь друг с другом, они испытывали прежде всего радость общения, редкое в наши дни чувство, многим гражданам вовсе не знакомое.
Наступившая пауза убедила Антона в том, что он действительно попал в болевую точку. Теперь уж точно Вязников приедет и попытается понять, что известно следователю о его с Машей отношениях.